— Зоя Павловна, ты чего сидишь как неживая? — Валентина заглянула через калитку, не дождавшись ответа на стук. — Я тебе молоко принесла. Козье. Свежее. Ну, чего молчишь?
Зоя сидела на крыльце, уперев локти в колени. Кофта застёгнута криво, на одну пуговицу ниже. Она не повернулась.
— Приходили? — Валентина поставила банку на ступеньку и села рядом.
— Приходили.
— Оба?
— Ира с утра. Артём после обеда подтянулся. Порознь, как всегда. Будто не сговариваются.
— А сговариваются?
Зоя наконец посмотрела на соседку. Глаза красные, но сухие. Плакать она перестала ещё на прошлой неделе. Слёзы кончились, как вода в колодце к августу.
— Валь, я сегодня Артёму сорок отдала. У него, говорит, трубу в ванной прорвало. А Ира вчера просила на курсы для Дашки. Двадцать пять.
— Погоди. Это за два дня шестьдесят пять тысяч?
— Ну.
Валентина присвистнула и замолчала. Внизу, за дорогой, лаял соседский пёс на проезжающий трактор. Тень от берёзы чертила по двору длинную полосу.
— Зой, тебе самой на зиму хватит?
— Пенсия же.
— На пенсию хватит на хлеб, картошку и кошке корм. И всё. А ты и так худая стала, хоть за уши вешай.
Зоя потёрла ладони одну о другую. Привычка, которая появилась после того, как Виктора не стало. Два года назад. Обширный инфаркт, в машине скорой, до больницы не довезли. Она потом месяц тёрла руки, будто пыталась отмыть что-то. Потом прошло. А вот теперь опять.
— Он бы мне по шее дал, — тихо сказала Зоя.
— Витя-то? Ещё как.
— Он, когда дом продавал на Садовой, мне сказал: это на старость, Зоя. Чтобы ни у кого не клянчить и никому не кланяться. И положил на книжку. А я…
Она не договорила. Поднялась, подхватила банку с молоком, ушла в дом.
Валентина посидела ещё минуту, вздохнула и пошла к себе.
Началось всё на поминках. Не сразу на поминках, а через год, когда Зоя позвала детей помянуть Виктора. Стол накрыла как полагается, кутью сварила, блины напекла. Артём приехал с женой Светой, Ира одна — муж отговорился сменой.
Выпили, помолчали, повспоминали. Зоя расслабилась, разговорилась. Она два года жила одна, без длинных разговоров, и когда появились слушатели — понесло.
— Папка ваш, — сказала Зоя, протирая край рюмки полотенцем, — он ведь копил не зря. Дом тот на Садовой помните? Он его продал за хорошие деньги. И всё на счёт положил. Вот, говорит, на старость. Мне хватит, и тебе хватит.
— Мам, это какой дом? — Артём переглянулся со Светой.
— Ну который от бабушки вашей остался. Четыре комнаты, у станции. Папка его подлатал, крышу перестелил, забор поменял и продал, когда там стройку новую начали. Говорил, что покупатель прямо вцепился.
— А сколько? — это уже Света спросила. Ира тоже подняла голову от тарелки.
— Много, — Зоя улыбнулась. — Витя мне точно сказал, но я вам не буду. Денежки лежат, я их не трогаю. Пенсии хватает. А это — запас. На случай, если в больницу, или крышу чинить, или… ну, мало ли.
— А на счету они или наличкой? — снова Света. Артём дёрнул её за рукав, но Света не заметила. Или сделала вид.
— На счету, — Зоя кивнула. — Витя так завещал. Не трогай, говорит, пока не прижмёт по-настоящему.
Поминки закончились тихо. Дети уехали. Зоя помыла посуду, выключила свет на кухне и легла. Думала — хорошо посидели, тепло. По-семейному.
А через неделю Ира позвонила. Первый раз за четыре месяца.
— Мам, как ты? Мы с Дашкой хотим приехать. В субботу, можно?
— Конечно, доченька! — обрадовалась Зоя. — Я пирог поставлю!
Приехали с тортом и пакетом яблок. Дашка, семнадцать лет, ходила по двору с телефоном и морщилась от комаров. Но потом зашла на кухню, увидела бабушкины тапки — стоптанные, с дыркой на левом, — и присела рядом.
— Ба, а чего ты новые не купишь?
— А эти ещё ходят, — отмахнулась Зоя.
— Они не ходят, они еле ползают, — Дашка усмехнулась и, не спрашивая, полезла мыть яблоки. Включила воду, нашла дуршлаг сама. Ира сидела с матерью на кухне, пила чай.
— Мам, ты вообще как? Одной не тяжело?
— Справляюсь, Ир. Валя помогает, если что.
— А здоровье?
— Давление иногда. Ну, возраст.
— Вот я и думаю, — Ира поставила чашку, — может, тебе переехать ко мне? Или к Артёму. А дом продать. Всё равно одной тяжело топить, чинить…
— Я из этого дома в гробу выеду, — спокойно ответила Зоя.
— Ну, мам…
— Ир, не начинай. Пирог будешь?
Ира замолчала. Но перед отъездом, уже в дверях, сказала:
— А Дашке на подготовительные курсы двадцать пять нужно. Если можешь — я потом верну.
Зоя дала. Конечно, дала. Внучка же. Курсы.
Через две недели приехал Артём. Тоже с гостинцем — коробка конфет и банка солёных огурцов, которые Света закручивала. Посидел, починил розетку в коридоре, подтянул петлю на дверце шкафа.
— Мам, мы со Светой ремонт затеяли. Ванную разнесли до кирпича. А трубы менять — вызвали мастера, он такой счёт выставил… Вот не рассчитали.
Зоя молчала. Смотрела на сына. Артёму сорок восемь. Залысины, мешки под глазами, рубашка в клетку, которую она ему дарила лет пять назад. Вырос мальчик.
— Сколько нужно?
— Если тысяч сорок… Мам, я верну. Как премию получу.
Она сходила в комнату, принесла деньги. Артём убрал в карман быстро, почти неловко, и стал прощаться.
Визиты стали частыми. Ира звонила ровно за день — как по расписанию. Артём приезжал без звонка, но всегда с гостинцем. Конфеты, огурцы, пакет сушек. Будто входной билет покупал.
Однажды в ноябре Артём приехал один. Сел на кухне, крутил ложку в пустой чашке. Зоя налила чай, пододвинула сахарницу.
— Мам, — начал он и замолчал. Потом снова: — Мам, у Светки зуб. Передний. Коронка нужна, а мы не потянем сейчас.
Зоя смотрела на сына. Он не поднимал глаз. Уши покраснели, как в детстве, когда врал про разбитое окно.
— Сколько?
— Тридцать бы… Мам, мне стыдно. Честное слово, стыдно. Но больше не к кому.
Она отдала. Артём забрал деньги, постоял у двери, обернулся.
— Спасибо. Я верну.
Он всегда говорил «верну». Ни разу не вернул.
Ира действовала иначе. Не стеснялась, не краснела. Приезжала с готовым списком: Дашке на лагерь, на замену окна, на долг по коммуналке. Называла суммы спокойно, деловито, как в магазине. И если Зоя медлила — поджимала губы и говорила: «Ну, как знаешь, мам. Просто у меня больше вариантов нет». И Зоя шла за деньгами.
После одного из таких визитов — Ира уехала с двадцаткой на кроссовки Дашке — Зоя сидела на кухне и считала. Не суммы. Визиты. За пять месяцев после поминок Артём приезжал одиннадцать раз. Ира — девять. До того, за целый год, — по два раза каждый. Она записала цифры на обороте квитанции за свет и долго смотрела на них.
Валентина замечала. Приходила утром с молоком, заставала Зою с чёрными кругами, в одной и той же кофте, с немытой головой.
— Зой, они тебя доят.
— Валь, это мои дети.
— Твои дети к тебе до тех денег раз в полгода заглядывали. А теперь через неделю. Ты не видишь?
— Вижу, — тихо ответила Зоя. — Артём хоть мучается. Видно, что ему поперёк горла это всё. А Ирка — как с прейскурантом приходит.
— Какая разница — мучается, не мучается. Результат один: деньги уходят.
Зоя промолчала.
Последний раз они приехали вместе. Артём и Ира, в один день. Зоя обрадовалась — впервые оба, да ещё вместе, да ещё без просьб в голосе.
Оказалось — с просьбой.
— Мам, мы подумали, — начал Артём. Он сидел на табуретке, крутил в пальцах зажигалку, хотя бросил курить десять лет назад. — Ты одна, дом большой, зимой топить дорого. Может, правда, продашь? Переедешь к Ире. У неё комната свободная.
— Мы с Дашкой тебе всё обустроим, — подхватила Ира. — Тёплый пол, телевизор, занавески новые.
— А деньги от дома — поделим, — добавил Артём. — По справедливости. Нам с Ирой на ноги встать, а тебе пенсии хватит, плюс мы же будем помогать.
Зоя смотрела на них, переводя взгляд с одного на другую. Артём отвёл глаза. Ира выдержала.
— А деньги папины? — спросила Зоя. — Которые на счету? Вы и их поделить хотите?
Тишина.
— Мам, ну ты пойми, — Ира сложила руки на столе. — Нам тяжело. У Дашки поступление, у Артёма кредит, у меня коммуналка растёт. А эти деньги лежат мёртвым грузом. Тебе самой столько не нужно.
— Витя мне их оставил, — голос Зои стал тонким, как ниточка.
— Пап бы сам захотел, чтобы мы не мучились, — сказал Артём.
Зоя встала, держась за край стола. Рука соскользнула, чашка с недопитым чаем упала на пол, но не разбилась — покатилась к холодильнику, расплёскивая рыжую лужицу по линолеуму. Никто не наклонился поднять.
— Уходите, — сказала Зоя.
— Мам…
— Уходите. Оба. Сейчас.
Они ушли. Ира — первой, быстро, не обуваясь на крыльце, а прямо в прихожей. Артём задержался, постоял в дверях, но ничего не сказал.
Зоя закрыла за ними, вернулась на кухню, наклонилась за чашкой — и не смогла разогнуться. В глазах замельтешили чёрные точки, ноги стали ватными.
Она легла прямо на пол. Линолеум пах заваркой и пылью. Пролежала так, может, минуту, может, десять — не поняла. Потом кое-как доползла до телефона.
Валентина примчалась в тапках на босу ногу, без куртки. Октябрь, а она через два двора в одной футболке.
— Зойка! Зоя! Ты чего на полу?
— Скорую, — прошептала Зоя.
В больнице сказали — гипертонический криз. Давление подскочило так, что врач в приёмном покое нахмурился и покачал головой. Уложили, поставили капельницу, дали таблетки.
Валентина сидела рядом, пока не выгнали.
— Валь, — позвала Зоя, когда та уже надела куртку. — Ты Артёму с Ирой не говори, что я тут.
— Не скажу.
— И вот ещё. Я решила.
— Чего решила?
— Завтра, когда выпишут, я к нотариусу схожу. Оформлю на Дашку. Чтобы раньше времени никто не добрался. Она хоть и Иркина, но она не такая. Может, из неё человек получится.
— Дети-то как?
— Детям я ничего больше не должна, — Зоя отвернулась к стене. — Витя правильно говорил. Не трогай, пока не прижмёт. Вот и прижало. Только не так, как он думал.
Валентина постояла у двери. Хотела что-то ответить, но не стала. Вышла, прикрыв дверь осторожно, одним пальцем, чтобы не щёлкнуло.
В коридоре пахло хлоркой и варёной капустой. У окна сидела незнакомая женщина, листала журнал. Валентина вытерла глаза рукавом и пошла к выходу.
Через четыре дня Зою выписали. Валентина забрала её на своей старой машине, довезла до дома, затопила печку, сварила кашу на козьем молоке. Зоя ела медленно, обжигая губы.
— Валь, а помнишь, Витя крышу перекрывал? Один, в жару. Я ему наверх квас носила. Он кричал: убери свой квас, мне руки занять нечем, я тут как обезьяна на ветке! А сам потом выпивал целую банку и просил ещё.
Валентина улыбнулась.
— Помню. Он ещё тогда половину листов шифера вверх ногами положил. Потом переделывал.
— Ну вот. — Зоя поставила ложку. — Это его дом. И мой. И деньги — его последние слова мне. Не трогай. Я больше не трону.
Утром она позвонила Ире.
— Доченька, я в больнице лежала. Уже дома. Нет-нет, приезжать не надо. Я вот что хочу сказать…
— Мам, какая больница? Что случилось?
— Давление. Уже всё, отпустили. Ир, послушай. Деньги папины я… в общем, я к нотариусу сходила. Оформила на Дашку.
— Что значит — на Дашку?
— Значит — на Дашку. А вам с Артёмом… — Зоя запнулась. В горле пересохло. — Денег больше нет. Живите сами.
Ира молчала долго. Потом сказала:
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Мам, ты вообще понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. Наконец-то понимаю.
Зоя положила трубку, вышла на крыльцо. Октябрь стоял холодный, небо серое, как тазик для стирки. Под ногами хрустели замёрзшие лужи. Она натянула Витину куртку — старую, на ватине, пропахшую гаражом и табаком, хотя он бросил задолго до смерти, — и пошла кормить кур.
Через забор заглянула Валентина.
— Живая?
— Живая, Валь. Кашу будешь?
