Список на холодильнике был напечатан жирным шрифтом. Шрифт Arial, кегль 14. Четкие линии, лаконичные пункты. Красным маркером были подчеркнуты орехи, мед и цитрусовые. — Это не просьба, Маргарита Аркадьевна, — я прижала магнит в форме маленького керамического чайника к листку.
— Ты опять считаешь копейки? Это унизительно для нас обоих, — Стас брезгливо отодвинул тарелку с пловом. — Я же просил не класть мне курагу, она сбивает вкусовые рецепторы. Алина молча убрала тарелку. Ей хотелось швырнуть ее в стену, но она лишь глубоко вздохнула.
С момента их развода прошло пятнадцать лет. Срок, достаточный, чтобы вырастить сад, построить дом или новую жизнь. Алексей так и сделал. Он сохранил свое небольшое дело, помог сыну с ипотекой, а главное — сохранил в себе спокойствие и способность улыбаться.
— Ты его не любишь! Ты его душишь! Алина стояла на пороге, вцепившись побелевшими пальцами в дверной косяк. Мокрый зонт капал на коврик, оставляя темные, расплывающиеся пятна. Она дышала тяжело, с присвистом, будто бежала марафон, хотя лифт в доме работал исправно.
— Забор, конечно, богатый. Профнастил нынче кусается. Почем брала лист? Рублей по шестьсот? Мать, Людмила Ивановна, не столько спрашивала, сколько приценивалась. Она провела пальцем по зеленой металлической поверхности, будто проверяла, не останется ли следа.
— Жизнь за жизнь, — спокойно сказала молодая женщина, в которой Светлана с трудом узнала дочь соседки, тёти Нины, — возьмите, не обижайте меня. Десять лет назад вы отдали последнее, чтобы жизнь мне спасти.
— Серёж, тебе не кажется, что Светка в последнее время очень активничает? — спрашивала Маргарита у своего супруга, — непонятно мне, почему она в последнее время столь пристальное внимание Семёну Павловичу оказывает!
