Баба Шура умерла в четверг. Я об этом узнал в пятницу вечером, когда уже мысленно обнимался с бутылкой пива и пультом от телевизора. Позвонила двоюродная сестра Ленка — та самая, которая последние десять лет появлялась в моей жизни исключительно на свадьбах и похоронах, причём с одинаково кислым выражением лица.
— Ты в курсе? — начала она без приветствия голосом человека, который уже час обзванивает родственников с плохими новостями.
— О чём? — я честно пытался вспомнить, не забыл ли я чей-то день рождения или годовщину смерти кота.
— Баба Шура того… преставилась. Завтра похороны в два. Не опаздывай.
И повесила трубку. Вот так, без сантиментов. Будто сообщила, что молоко в магазине подорожало.
Баба Шура была нашей двоюродной тётей по материнской линии. Или троюродной. Или вообще соседкой, которую все по привычке считали родственницей — в нашей семье генеалогическое древо напоминало скорее генеалогический кустарник с хаотично торчащими во все стороны ветками. Жила она в трёхкомнатной квартире в центре города — наследство от покойного мужа, который имел неосторожность работать в каком-то НИИ ещё при Союзе и получить жильё в хорошем районе.
На похоронах собралась вся наша разношёрстная родня. Ленка приехала на новеньком BMW и всю церемонию проверяла телефон с таким видом, будто биржевые котировки важнее прощания с усопшей. Её брат Колян явился в спортивном костюме — единственном приличном наряде в его гардеробе, который он надевал исключительно на торжественные мероприятия: свадьбы, похороны и встречи с участковым.
Тётя Галя из Подмосковья рыдала так театрально, что даже гробовщики переглядывались с неловкостью. При жизни бабы Шуры она к ней не заезжала лет пятнадцать, но теперь причитала про «невосполнимую утрату» и «светлую память».
А потом началось самое интересное.
После поминок, когда все наелись кутьи и выпили положенные сто грамм за упокой, встал вопрос о наследстве. И тут выяснилось, что баба Шура оставила завещание. Причём не простое завещание, а с подковыркой — всё имущество она отписала… своему коту Барсику.
— Как это коту?! — взвыл Колян, подавившись рюмкой водки. — Это же незаконно!
Нотариус, пожилой мужчина с видом человека, повидавшего в жизни всякое, терпеливо объяснил, что формально квартира завещана не коту, а тому, кто возьмёт на себя заботу о животном до его естественной смерти. При этом новый владелец не имеет права продавать квартиру, сдавать её в аренду или выселить кота из его привычной среды обитания.
— То есть жить с котом? — уточнила Ленка таким тоном, будто ей предложили поселиться с прокажённым.
— Именно так, — кивнул нотариус.
Началось то, что в нашей семье потом назовут «Великой котовой войной».
Первой в бой ринулась тётя Галя. Она заявила, что всегда любила животных (что было чистой правдой — у неё дома жили три собаки, две кошки и попугай-матершинник), и готова взять на себя эту благородную миссию. Колян тут же обвинил её в корыстных мотивах и напомнил, как она в прошлом году отказалась приютить бездомного щенка, которого он якобы нашёл у подъезда (на самом деле щенок был породистым и стоил как подержанная иномарка, но Колян надеялся впарить его родственникам).
Ленка подошла к вопросу с деловой хваткой. Она предложила создать график дежурств — каждый из претендентов будет жить с котом по месяцу, а через год определят, кто лучше справляется с обязанностями. Идея была встречена шквалом возражений. Во-первых, кот — не чемодан, чтобы его туда-сюда таскать. Во-вторых, кто будет контролировать качество ухода? В-третьих, а что если кот сам выберет хозяина?
Последний аргумент всех озадачил. Действительно, а что думает по этому поводу главный наследник?
Барсик оказался котом с характером. Чёрный, как совесть налогового инспектора, с белым галстуком на груди и надменным взглядом аристократа, вынужденного общаться с плебсом. Когда вся толпа родственников ввалилась в квартиру бабы Шуры, он сидел на кухонном столе и смотрел на нас так, будто мы пришли на собеседование, а он — генеральный директор корпорации.
— Кис-кис-кис, — попыталась подольститься тётя Галя, протягивая руку.
Барсик посмотрел на её пальцы с таким презрением, что она невольно отдёрнула руку.
— Да он просто стрессует, — заявил Колян и полез к коту с намерением взять его на руки.
То, что произошло дальше, навсегда отбило у Коляна желание заниматься дрессировкой диких животных. Барсик превратился в чёрную молнию с когтями. Результат: разодранная футболка, три царапины на щеке и моральная травма на всю жизнь.
— Психованный какой-то, — пробормотал Колян, прижимая к лицу платок.
Ленка решила действовать хитростью. Она достала из сумочки пакетик с кормом премиум-класса (видимо, заранее готовилась к операции «Подкуп кота») и насыпала в миску. Барсик спрыгнул со стола, обнюхал предложение, потом посмотрел на Ленку и демонстративно пошёл к своей миске с обычным кормом.
— Он меня отверг, — констатировала Ленка с видом человека, впервые в жизни столкнувшегося с отказом.
Война за кота продолжалась две недели. Родственники сменяли друг друга в квартире, пытаясь наладить контакт с пушистым наследодателем. Тётя Галя приносила деликатесы с рынка, Колян пытался подружиться через игру (закончилось разбитой вазой эпохи позднего СССР), Ленка наняла кошачьего психолога, который после часовой консультации заявил, что кот находится в состоянии глубокого траура и лучше его не беспокоить.
А потом появился дядя Миша.
Дядя Миша был дальним родственником, которого никто толком и не помнил. Маленький, лысоватый, в вытертом свитере и с видом человека, который извиняется за сам факт своего существования. Он пришёл в квартиру с небольшим букетом полевых цветов «для бабы Шуры» и сел на кухне попить чаю.
Барсик, который две недели терроризировал всех претендентов на наследство, вдруг спрыгнул со своего наблюдательного поста на холодильнике и запрыгнул дяде Мише на колени. И замурлыкал.
— Ты любишь котов? — спросила ошарашенная тётя Галя.
— Не особо, — пожал плечами дядя Миша, машинально поглаживая Барсика. — Просто они сами ко мне липнут. У меня дома две кошки живут. Подобранные.
Выяснилось, что дядя Миша — единственный из всей родни, кто регулярно навещал бабу Шуру последние годы. Не из корысти — просто жил неподалёку и заходил то лампочку вкрутить, то продукты принести. И с Барсиком они были старыми приятелями.
— Так может, это логично? — робко предложил кто-то из младшего поколения. — Кот его знает, дядя Миша бабе Шуре помогал…
— Логично?! — взорвался Колян. — Да он же… он же нищий! Что он с такой квартирой делать будет?
— Жить, — спокойно ответил дядя Миша, продолжая гладить мурлыкающего Барсика.
Но родня так просто не сдалась. Начались попытки оспорить завещание. Ленка наняла адвоката, который нашёл зацепку — на момент составления завещания бабе Шуре было 85 лет, что даёт основания усомниться в её дееспособности. Начался сбор справок, свидетельских показаний, медицинских заключений.
Соседи, правда, в один голос твердили, что баба Шура до последнего дня была в здравом уме и твёрдой памяти. Участковый врач подтвердил, что никаких признаков деменции не наблюдалось. Но Ленка не сдавалась — где-то откопала троюродную племянницу, которая готова была свидетельствовать, что баба Шура последние годы разговаривала с покойным мужем и кормила несуществующих голубей на балконе.
Суд назначили на конец месяца. Все готовились как к решающей битве. Ленка репетировала речь о семейных ценностях и несправедливости завещания. Колян собирал компромат на дядю Мишу (выяснил, что тот дважды разведён и имеет долг за коммуналку). Тётя Галя обзванивала дальних родственников, агитируя за справедливый раздел имущества.
А дядя Миша просто приходил в квартиру, кормил Барсика и сидел с ним на кухне, попивая чай из бабушкиной чашки с отбитой ручкой.
В день суда случилось непредвиденное. Барсик пропал.
Дядя Миша пришёл утром покормить кота и обнаружил открытое окно и пустую квартиру. На полу валялась разбитая ваза (та самая, которую Колян уже однажды склеивал), а на столе лежала записка: «Ищите своего кота сами. Без кота нет и наследства».
Почерк был незнакомый, но подозрения пали на всех сразу. Ленка обвинила Коляна, Колян — тётю Галю, тётя Галя — всех остальных. Начались взаимные обвинения, скандалы, звонки в полицию.
Суд отложили. Без главного «участника» процесса разбирательство теряло смысл.
Три дня вся родня искала Барсика. Расклеивали объявления, обзванивали ветклиники, проверяли подвалы и чердаки. Дядя Миша ходил по дворам с пакетом корма и звал кота по имени до хрипоты.
На четвёртый день позвонила соседка бабы Шуры с первого этажа:
— Вы своего кота ищете? Так он у меня третий день сидит. В форточку залез, сволочь. Весь холодильник обревизовал.
Оказалось, что Барсик сам устроил себе «эвакуацию». Соседка рассказала, что накануне его исчезновения к ней приходил молодой человек, представился волонтёром из общества защиты животных и расспрашивал про кота. Она ему всё рассказала — и про завещание, и про родственников, и про то, как баба Шура любила Барсика. А через день кот сам к ней пришёл.
— Может, совпадение, — пожала плечами соседка. — Но уж больно странно. Будто кто-то специально окно открыл и кота выпустил, чтобы он ко мне пришёл. Я ж бабе Шуре обещала — если что, присмотрю за котейкой.
Личность таинственного «волонтёра» так и не установили. Но все почему-то посматривали на дядю Мишу, который забирал найденного Барсика с самым невинным видом.
После этой истории что-то в родственниках сломалось. Ленка первая заявила, что ей надоело тратить время и деньги на судебные тяжбы. Колян пробурчал что-то про «карму» и тоже отказался от претензий. Тётя Галя философски заметила, что «видимо, бабе Шуре виднее было, кому квартиру оставить».
Дядя Миша переехал в квартиру к Барсику (именно к Барсику, а не наоборот). Обставил всё по-простому, без излишеств. Повесил в коридоре фотографию бабы Шуры в рамке, купленной на блошином рынке. И зажил тихой жизнью пенсионера с котом.
Через год я случайно встретил его на улице. Дядя Миша выглядел посвежевшим, даже помолодевшим. Барсик важно вышагивал рядом на поводке (да, дядя Миша приучил кота к прогулкам, чем поверг в шок всех котовладельцев района).
— Как жизнь? — спросил я.
— Нормально, — улыбнулся дядя Миша. — Барсик вот в ветеранский статус перешёл. Ветеринар сказал, для своих лет в отличной форме. Мы с ним диету соблюдаем, гуляем. Он мне компанию составляет, я ему. Баба Шура знала, что делала.
— А остальные? Не донимают?
— Да нет. Ленка как-то заходила, чай пили. Сказала, что рада за нас. Колян звонил, просил занять денег — я дал. Тётя Галя пирог приносила на Барсикин день рождения.
Мы постояли ещё немного, глядя, как Барсик обнюхивает куст сирени с видом эксперта-парфюмера.
— Знаешь, — вдруг сказал дядя Миша, — баба Шура мне перед смертью говорила: «Мишенька, родня у нас хорошая, просто жадная. Но ты не обижайся на них. Просто у каждого свои тараканы в голове. А Барсик — он честный. С ним не пропадёшь».
Я хотел спросить про того загадочного «волонтёра» и открытое окно, но промолчал. Некоторые тайны лучше оставлять нераскрытыми.
Шли мы в разные стороны — я к своей съёмной однушке на окраине, дядя Миша с Барсиком — в трёхкомнатную квартиру в центре. И я думал о том, что баба Шура была мудрой женщиной. Она завещала квартиру не коту, а человечности. И только тот, в ком она ещё осталась, смог получить наследство.
А все остальные получили то, что заслужили — урок. Правда, выучили ли они его — это уже другой вопрос.
Барсик обернулся на прощание и, кажется, подмигнул мне. Или это просто солнце в глаза светило. Но я предпочитаю верить в первое. В конце концов, в этой истории кот оказался умнее всех нас, вместе взятых.
