Глава 13. Прощание
Они уехали на рассвете.
Костя загрузил машину ещё ночью — два чемодана, сумка с документами, пакет с едой на дорогу. Лена спала урывками, просыпалась, уставившись в потолок. Он тоже не спал — лежал рядом, слушал её дыхание.
В пять утра они вышли из квартиры. Костя задержался в дверях, оглянулся.
Коридор, знакомый до трещинки. Вешалка, на которой висела его куртка — та самая, с запиской в кармане. Зеркало, где они с Леной сто раз отражались вместе. Тапочки у порога — его и её, рядышком.
— Костя, — позвала Лена с лестницы. — Пора.
— Иду.
Он закрыл дверь. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком.
Прощай, дом.
Город ещё спал. Улицы были пустые, фонари горели жёлтым, предрассветным светом. Они ехали по Ленинградской, мимо ДК «Звезда» — там, внизу, в подвале, был «Каскад». Первый. Тот, с которого всё началось.
— Остановишься? — спросила Лена.
— Нет.
Он не хотел оборачиваться. Не хотел вспоминать. Хотел — забыть. Всё забыть и ехать дальше.
Но память не отпускала.
Вот здесь они с Генкой шли в октябре девяносто первого — мимо луж, под моросящим дождём. Генка говорил про видеосалон, про деньги, про светлое будущее. А Костя думал — авантюра, не выгорит.
Выгорело. Слишком хорошо выгорело.
Вот здесь стоял Сычёв — на углу, у своего объявления. Костя его не видел, только фотографию потом, в больнице. Маша показала. Человек с пустыми глазами, с забинтованными руками.
Вот здесь — остановка, с которой Славка уезжал в аэропорт. В январе, в мороз. Костя хотел проводить — Славка отказался. «Не надо, — сказал он. — Длинные проводы — лишние слёзы».
Теперь Костя понимал, что он имел в виду.
На выезде из города их остановили.
Гаишник — молодой, сонный — махнул жезлом. Костя прижался к обочине, опустил стекло.
— Документы.
Он протянул права, техпаспорт. Гаишник листал, зевал.
— Куда едем?
— В Тольятти. К родственникам.
— Надолго?
— Не знаем ещё.
Гаишник оглядел его — внимательно, оценивающе. Потом — Лену, чемоданы на заднем сиденье.
— Счастливого пути, — сказал он, возвращая документы.
— Спасибо.
Они поехали дальше. Костя глянул в зеркало — гаишник провожал их взглядом. Потом отвернулся, пошёл к своей будке.
— Думаешь, он знает? — спросила Лена.
— Нет. Откуда.
— Просто… страшно.
— Я знаю.
Он взял её руку, сжал. Она сжала в ответ.
Тольятти встретил их солнцем и ветром с Волги.
Мать Лены — Антонина Павловна — жила в старом доме на улице Революционной. Пятый этаж без лифта, две комнаты, балкон с видом на Жигулёвские горы. Тесно, но — свой угол.
— Надолго? — спросила она, обнимая Лену.
— Пока не знаем, мам. Может, на полгода. Может, больше.
— Живите сколько надо. — Антонина Павловна перевела взгляд на Костю. — Только объясните потом, что случилось.
— Объясним, — сказал Костя. — Обязательно.
Они разгружали вещи, расставляли чемоданы. Маленькая комната — их. Раскладной диван, шкаф, стол у окна. Скромно, но — чисто. Честно.
Лена села на диван, огляделась.
— Странное чувство, — сказала она.
— Какое?
— Как будто… начинаем сначала. С нуля.
— Может, так и есть.
— Может.
Она повернулась к нему. Улыбнулась — впервые за долгое время.
— Я рада, что мы здесь.
— Я тоже.
Костя сел рядом, обнял её. За окном — Волга, широкая, серая под весенним небом. Другой берег. Другой город.
Вечером он вышел на балкон.
Стоял, глядя на закат — красный, яркий, как будто небо горело. Думал о тех, кого оставил.
О Генке. Сейчас где-то в Самаре, в своей чёрной «Волге», с золотой цепью на шее. Делает свои дела, решает свои вопросы. Забыл ли он про Костю? Наверное. Или — ненавидит. Что хуже — Костя не знал.
О Славке — в Нью-Йорке, в другом полушарии. Учит английский, ищет работу, привыкает к чужой жизни.
О Маше — в Саратове, с сыном, у сестры. Свободная наконец. Заплатившая свой долг — сполна.
О Громыче лучше не думать. Это — прошлое.
— Костя? — Лена вышла на балкон. — Ты чего?
— Так. Думаю.
— О чём?
— Обо всём.
Она встала рядом, коснулась плечом.
— Жалеешь?
— О чём?
— О том, что уехали. Что бросили всё.
Костя выдержал паузу.
— Жалею, — сказал он наконец. — О Генке. О том, как всё вышло. О том, что не смог его вытащить.
— Ты пытался.
— Пытался. Но не смог. — Он покачал головой. — Он сам выбрал. Я это понимаю. Но всё равно… больно.
Лена взяла его за руку.
— Ты сделал всё, что мог.
— Может быть.
— Не может быть. Точно. — Она повернула его к себе. — Ты — выбрал. Меня, нас, нашу жизнь. Это — главное. Остальное… остальное приложится.
Костя глядел на неё — на её лицо в красном свете, на глаза, в которых было что-то новое. Надежда. Может быть — счастье.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю. — Она улыбнулась. — Я тебя тоже.
Они стояли на балконе, обнявшись. Солнце садилось за Жигули — медленно, торжественно. Последние лучи золотили Волгу.
— Костя, — сказала Лена тихо.
— Да?
— Я беременна.
Он замер.
— Что?
— Беременна. Восемь недель. — Она не отводила взгляда. — Я узнала неделю назад. Хотела сказать, но… всё это случилось.
Костя не мог говорить. Стоял, глядел на неё — и внутри что-то менялось. Что-то большое, важное.
— Ты… серьёзно?
— Серьёзно. — Она взяла его руку, положила себе на живот. — Вот здесь. Наш ребёнок.
Костя глядел на свою руку — на её животе, ещё плоском, ничем не выдающем тайну. Но там — жизнь. Новая жизнь. Их.
— Господи, — прошептал он. — Лена…
— Я знаю. — Она засмеялась. — Я тоже так сказала, когда узнала.
Он обнял её — осторожно, бережно, как будто боялся разбить.
— Это… это меняет всё.
— Я знаю.
— Нам надо… — он запнулся. — Работа. Деньги. Квартира. Мы не можем у твоей мамы…
— Потом. — Она положила палец ему на губы. — Всё потом. Сейчас — просто побудь со мной.
Костя замолчал. Притянул её к себе.
Небо темнело. Волга меняла цвет — от серого к чёрному. Огни города загорались один за другим. Где-то кричали чайки — резко, пронзительно.
Новая жизнь. В новом городе.
И — ребёнок.
Костя закрыл глаза. Впервые за два года — всё правильно. Он там, где должен быть.
— Спасибо, — прошептал он.
— За что?
— За всё. За то, что осталась. За то, что веришь в меня. За… — он положил руку ей на живот, — за это.
Лена ничего не сказала. Только прижалась ближе.
Они стояли так — долго, пока не стемнело совсем.
Ночью Костя не спал.
Лежал, слушал, как дышит Лена рядом. Думал о будущем — о ребёнке, о работе, о том, как строить жизнь заново.
Страшно? Да. Но — не так, как раньше. Раньше страх был липким, удушающим. А теперь — чистый. Страх перед неизвестным, перед новым. Нормальный человеческий страх.
Он достал из кармана открытку от Славки. Посмотрел на статую Свободы в темноте.
«Долетел. Холодно. Скучаю».
— Я тоже, — прошептал он. — Но у меня всё будет хорошо.
Положил открытку на тумбочку. Закрыл глаза.
Завтра — новый день. Первый день другой жизни.
Он готов.
