Июнь выдался жарким.
Елена проснулась с улыбкой — впервые за много лет. Каждое утро начиналось с сообщения от Андрея: «Доброе утро, красавица», или «Как спалось?», или просто «солнышко — маленькое, жёлтое, глупое». Она отвечала, он писал снова, и день начинался правильно.
Они виделись почти каждый вечер. То пили кофе в «Причале», то гуляли по набережной, а иногда просто сидели на скамейке и разговаривали до темноты. Маша часто была с ними — носилась вокруг, требовала мороженое, задавала тысячу вопросов. Елена привыкла к ней и даже полюбила эту маленькую вечно подвижную девочку с косичками и неиссякаемой энергией.
Костя не появлялся. Андрей говорил, что он занят, что у него друзья, компьютер. Но Елена понимала: он избегает её. Не хочет её видеть. Не хочет принимать.
— Дай ему время, — говорил Андрей. — Он привыкнет.
Елена кивала. Но в глубине души сомневалась.
В пятницу Андрей позвонил днём — непривычно рано.
— Лена, — голос напряжённый. — У меня проблема. Завтра конференция в Москве, обязательная. Уезжаю ночью, вернусь только в воскресенье вечером.
— И?
— И не с кем оставить детей. Тамара Павловна… — он замялся. — Мы поругались. Она не разговаривает со мной уже неделю.
Елена знала, из-за чего они поругались. Из-за неё.
— Я понимаю, что это странная просьба, — продолжил Андрей. — Но… Ты не могла бы побыть с ними? В субботу и воскресенье? Маша тебя обожает, а Костя… ну, он хотя бы не будет один.
Остаться с его детьми? Одной? Это же…
— Андрей, я не уверена, что это хорошая идея. Костя меня ненавидит.
— Он тебя не ненавидит. Он… боится. Боится перемен. Но может быть, если вы проведёте время вместе…
— Без тебя?
— Да, — выдохнул он. — Я знаю, это много. Наверное, слишком много. Но мне больше не к кому обратиться. Моя мать в Новосибирске, друзья… у всех свои семьи. А Тамара Павловна…
— Не вариант.
— Не вариант.
Елена смотрела в окно. За стеклом — солнце, лето, жизнь. Два дня с чужими детьми. С подростком, который её ненавидит. С девочкой, которая ждёт маму, которой у неё никогда не будет.
— Хорошо, — сказала она. — Я приеду.
Суббота. Девять утра. Елена стояла у двери квартиры Фоменко с сумкой через плечо и бешено колотящимся сердцем.
Андрей открыл — уже одетый, с портфелем в руках.
— Спасибо, — он обнял её и быстро поцеловал. — Ты спасаешь мне жизнь.
— Не преувеличивай.
— Не преувеличиваю, — он втянул её в квартиру. — Маша ещё спит, проснётся к десяти. Костя у себя — не знаю, спит он или нет, он ночами за компьютером сидит. Еда в холодильнике, деньги на столе — если что-то понадобится. Мой номер знаешь. Если что — звони в любое время.
— Андрей, — остановила она его. — Всё будет хорошо. Езжай.
Он посмотрел на неё — долго, серьёзно.
— Я люблю тебя, — сказал вдруг. — Знаю, рано говорить об этом. Но — люблю. Хотел, чтобы ты знала.
Елена на секунду забыла, как дышать.
— Я тоже тебя люблю, — прошептала она. — Езжай. Опоздаешь.
Он улыбнулся — глазами, уголками губ, всем лицом — и ушёл.
Елена осталась одна. В чужой квартире. С чужими детьми.
Господи, во что она ввязалась.
Маша проснулась в половине десятого — раньше, чем обещал Андрей. Выбежала из комнаты, увидела Елену — и завизжала от восторга.
— Тётя Лена! Тётя Лена приехала! — она бросилась её обнимать. — А папа где?
— Папа уехал по работе. Вернётся завтра. А пока — я с вами.
— Ура! — Маша подпрыгнула. — А мы будем печь пироги? Вы обещали научить!
— Обещала?
— Ну, почти обещала. Вы сказали, что умеете. А если умеете — значит, можете научить. Правда же?
Елена рассмеялась. Железная логика.
— Правда. Давай сначала позавтракаем, а потом — пироги.
— А с чем пироги?
— С чем хочешь.
— С вишней! Мама пекла с вишней. Папа говорил.
Елена замерла. Мама. Ира. Тень, которая всегда рядом.
— Хорошо, — мягко сказала она. — С вишней.
Костя появился к полудню. Вышел из комнаты — помятый, сонный, в той же чёрной толстовке.
— Привет, — сказала Елена.
Он взглянул исподлобья.
— Привет.
— Есть хочешь? Я яичницу приготовила.
— Не голоден.
— Костя, — она шагнула к нему. — Я знаю, что тебе это не нравится. Что я здесь. Но твой папа попросил, и я…
— Мне всё равно, — перебил он. — Делайте что хотите.
Ушёл обратно в комнату. Дверь хлопнула.
Маша выглянула из кухни — в руках миска с тестом, на носу — мука.
— Не обращайте внимания, — серьёзно, совсем по-взрослому сказала она. — Костя всегда такой. Он на всех злится.
— Почему?
— Из-за мамы. Он думает, что если будет злиться, то мама вернётся. Но она не вернётся. Я знаю. Папа объяснил.
Семь лет. Ей всего семь, а она уже понимает то, чего не понимает её четырнадцатилетний брат.
— Ты умная девочка, Маша.
— Знаю, — Маша улыбнулась. — Пойдёмте тесто месить? Оно убегает!
Пироги получились неидеальными — тесто немного подгорело, начинка вытекла, — но Маша была в восторге.
— Вкусно! — она уплетала третий кусок. — Почти как у мамы! Ну, так папа говорил. Я не очень помню.
— Не помнишь маму?
— Помню. Немного. Она была тёплая. И вкусно пахла. И пела мне песенки. — Маша задумалась. — А больше не помню. Костя говорит, что я должна помнить. Но я была маленькой.
— Это нормально, — Елена погладила её по голове. — Ты была маленькой. Но мама тебя любила. Это главное.
— А вы?
— Что — я?
— Вы меня любите?
Вопрос застал её врасплох. Елена смотрела на девочку — на её серые глаза, перепачканные вишнёвым соком щёки, растрёпанные косички.
— Да, — сказала она. — Люблю.
Маша просияла. Обняла её — крепко, по-детски.
— Я тоже вас люблю, тётя Лена. Вы хорошая.
Вечером, когда Маша уснула, Елена сидела на кухне с чашкой чая. В квартире стояла тишина — не тревожная, почти уютная.
Дверь скрипнула. Костя.
Он подошёл к холодильнику, достал сок, налил в стакан. Елена не заговаривала с ним, не хотела давить.
— Она вас любит, — вдруг сказал Костя, не оборачиваясь.
— Что?
— Маша. Она тебя любит, — вдруг сказал Костя, не оборачиваясь.
— Что?
— Маша. Любит тебя. — Он повернулся и посмотрел прямо на него. — Не обольщайся. Всех любит. Маленькая ещё, глупая.
— Она не глупая.
— Маму не помнит. — Голос Кости стал жёстче. — Ей четыре года было. Забыла. А я — помню. Каждый день помню.
Елена отставила чашку.
— Костя, я не пытаюсь заменить тебе маму. Никто не может её заменить.
— Тогда зачем вы здесь?
— Потому что твой папа попросил.
— Папа, — Костя скривился. — Папа уже забыл её. Три года — и забыл. Нашёл новую.
— Он не забыл. И я ему не замена. Я просто… — она подбирала слова. — Просто человек. Который хочет быть рядом. С ним. С вами.
— Нам никто не нужен. У нас была семья. Была мама. А теперь…
— Теперь она умерла, — мягко сказала Елена. — И это ужасно. Несправедливо. Больно. Но это случилось, Костя. И жизнь продолжается — даже когда кажется, что не должна.
— Что ты знаешь о боли? — вспылил он. — Что ты вообще знаешь?
— Я знаю, что мой муж бросил меня после двадцати трёх лет брака. Что он три года лгал мне в глаза. Что он говорил, что я никакая, скучная, серая. — Елена смотрела ему в глаза. — Это не то же самое, что потерять мать. Но это тоже больно. И я тоже думала, что жизнь кончена.
Костя не ответил.
— А потом я встретила твоего папу, — продолжила она. — И поняла, что не закончилась. Просто изменилась. Стала другой. Не хуже — другой.
— Красивые слова.
— Это правда.
Он долго смотрел на неё без прежней злости. Потом отвернулся.
— Мне всё равно, — глухо сказал он. — Делайте что хотите. Только не притворяйтесь, что вам не всё равно. Вам нужен папа. Не мы.
Ушёл. Дверь в комнату закрылась — на этот раз без стука.
Елена сидела на кухне. Пальцы сжимали чашку так, что побелели костяшки.
Он прав? Ей нужен только Андрей? А дети — приложение к нему?
Нет. Нет, она же… Маша. Она любит Машу. Правда любит — не потому, что так надо, а потому, что девочка светлая, добрая, настоящая.
А Костя?
Костя — раненый. Как она сама была ранена месяц назад. Как Андрей три года назад.
Может быть, именно поэтому она его понимает? Потому что сама знает, каково это — когда мир рушится?
Ночью Елена проснулась от звука.
Плач. Приглушённый, задавленный.
Она встала, вышла в коридор. Звук шёл из комнаты Кости.
Дверь была приоткрыта. Елена заглянула.
Костя сидел на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Плечи тряслись. Рядом — фотография. Женщина с тёмными волосами, улыбается. Ира.
Елена стояла в дверях и не знала, что делать. Войти? Уйти? Он же не хочет, чтобы она видела…
Костя поднял голову. Увидел её. Глаза — красные, мокрые.
— Уходите, — прошептал он.
— Костя…
— Уходите!
Она отступила. Закрыла дверь.
Стояла в коридоре, прислонившись к стене. Слышала, как он плачет — глухо, задушенно, как плачут те, кто не хочет, чтобы услышали.
Четырнадцать лет. Ребёнок. Раненый, одинокий, злой на весь мир.
Он ненавидит её. Но не её — то, что она значит. Перемены. Новую жизнь. Мир, в котором мамы больше нет.
Елена вернулась на диван. Легла. Закрыла глаза.
Не спала до утра.
Утром Костя вышел к завтраку. Сел за стол, взял бутерброд. Взгляд — нормальный, будто ничего не было.
— Доброе утро, — сказала Елена.
— Доброе.
Маша болтала о чём-то — о снах, о пирогах, о том, что хочет в парк. Костя жевал, не поднимая головы.
Потом вдруг сказал:
— В парк так в парк. Пойдём.
Маша замерла с открытым ртом.
— Правда?! Ты с нами пойдёшь?!
— Ну да. Чего дома сидеть.
Он не смотрел на Елену. Но это было… что-то. Маленький шаг. Трещина в стене.
— Тогда собираемся, — сказала Елена.
В парке было хорошо. Солнце, зелень, дети на площадках. Маша убежала на качели, Костя сел на скамейку рядом с Еленой.
— Я слышал, — вдруг сказал он. — Что вы говорили. Про мужа. Про то, что он вас бросил.
Елена кивнула.
— Это… паршиво, — Костя смотрел, как сестра качается на качелях. — Когда тебя бросают.
— Да.
— Мама нас не бросила. Она умерла. Это другое.
— Другое, — согласилась Елена. — Но тоже больно.
Несколько секунд они просто сидели.
— Я видел вас ночью, — негромко сказал он. — В дверях. Вы не ушли сразу. Стояли.
— Да.
— Почему?
Елена повернулась к нему.
— Потому что ты плакал. И мне было больно это видеть. И я хотела помочь, но не знала как.
Костя уставился на качели.
— Никто не может помочь, — сказал он наконец. — Никто не вернёт маму.
— Нет. Не вернёт. Но можно научиться жить с этим. Со временем.
— Вы так говорите, будто знаете.
— Не знаю. Я не теряла близких. Не так. — Елена помедлила. — Но я знаю, что боль не вечна. Она меняется. Становится другой. Не уходит, но даёт возможность дышать.
Костя повернулся к ней. Впервые — без злости. С каким-то другим выражением в глазах.
— Ты правда любишь папу?
— Да.
— И Машку?
— И Машу.
— А меня?
Вопрос повис в воздухе. Елена смотрела на него — на этого мальчика, который притворяется взрослым, а сам — ребёнок. Раненый, потерянный.
— Я хочу, — честно сказала она. — Если ты позволишь.
Он отвернулся. Долго не отвечал.
— Я не готов, — сказал наконец. — Но… может, потом. Когда-нибудь.
— Когда-нибудь, — согласилась Елена.
Маша взлетала на качелях всё выше, смеялась, махала им рукой. Сквозь листву пробивалось солнце. Костя сидел рядом — не ближе, но и не дальше.
Это было начало.
