Глава 7. Правда
Он пришёл в шесть — минута в минуту.
Инна открыла дверь, и первое, что увидела — круассаны. Бумажный пакет с логотипом кондитерской на Московской.
— Соня вчера затащила меня туда, — сказал Игорь, протягивая пакет. — Подумал, тебе понравится.
Он улыбался. Не знал ещё.
— Спасибо. Проходи.
Квартира показалась ей вдруг чужой — слишком тесной, слишком тёмной. Игорь огляделся, задержал взгляд на фотографии мамы.
— Тамара Васильевна. Помню её. Строгая была.
— Она за меня боялась.
— Знаю. — Он повернулся к ней. — Ты сказала, важный разговор. Я слушаю.
Никаких прелюдий. Никаких «как дела» и «хочешь чаю». Он чувствовал — что-то не так.
Инна села на край дивана. Руки сложила на коленях — чтобы не видел, как дрожат.
— Сядь. Пожалуйста.
Он сел напротив, в мамино кресло. Ждал.
— Помнишь июль две тысячи восьмого? — начала она. — Последний месяц перед тем, как я уехала.
— Помню.
— Я тогда сказала — стажировка. Шанс всей жизни. Нельзя упустить.
— Да. И исчезла.
— Это была правда. — Инна сглотнула. — Но не вся.
Он молчал. Смотрел на неё — внимательно, настороженно.
— За две недели до отъезда я узнала, что беременна.
Слово вышло — и повисло между ними. Тяжёлое, неподъёмное.
Игорь не двигался. Только пальцы на подлокотнике сжались — медленно, как в замедленной съёмке.
— Беременна, — повторил он. Голос ровный, без выражения. — От меня.
— Да.
— Срок?
— Шесть недель. Когда узнала.
Молчание. Долгое, страшное. Он смотрел мимо неё — в стену, в никуда.
— Почему ты мне не сказала?
— Потому что испугалась.
— Чего?
Инна закрыла глаза. Чего? Всего. Ничего конкретного — и всего сразу.
— Мне было двадцать, — сказала она. — Тебе — двадцать два. Ты только устроился на работу, зарплата — копейки. Я — студентка без гроша. И вдруг — ребёнок. Я не знала, как мы справимся.
— Ты не дала мне шанса решить.
— Нет. Не дала.
Он встал. Прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно. Остановился у окна.
— Что ты сделала?
Вопрос — тихий, почти шёпот. Но Инна услышала в нём всё: страх, надежду, отчаяние.
— Я… — Горло сжалось. — Я сделала аборт.
Он не обернулся. Стоял спиной, плечи напряжённые.
— Когда?
— Через три дня после того, как узнала. В Москве. Я уехала раньше — сказала, что надо устроиться. На самом деле…
— На самом деле — чтобы я не узнал.
— Да.
Тишина. За окном гудела машина, кричали дети во дворе. Обычные звуки обычного вечера. А здесь — мир рушился.
— Расскажи, — сказал он вдруг. — Всё. Как это было.
— Зачем тебе…
— Расскажи! — Он обернулся. Лицо — белое, глаза — страшные. — Я имею право знать. Хотя бы сейчас — имею право.
Инна кивнула. Он был прав.
***
Москва, 15 июля 2008 года.
Она проснулась в пять утра — будильник не понадобился. Лежала в съёмной комнате, смотрела в потолок. Трещина над головой — похожа на реку.
Марина спала рядом, на раскладушке. Приехала накануне — «не отпущу тебя одну». Единственный человек, который знал.
За окном светало. Воробьи орали как сумасшедшие.
«Ещё можно отменить, — подумала Инна. — Встать. Сказать — не пойду. Позвонить ему. Рассказать».
Представила его лицо. Радость. Страх. «Мы справимся, Инка. Вместе справимся».
А потом — что?
Свадьба в ЗАГСе, платье напрокат. Комната в общаге или у его матери. Коляска, пелёнки, бессонные ночи. Он бросит учёбу, пойдёт на вторую работу. Она — забудет про радио. Через год — ссоры из-за денег. Через пять — «ты сломала мне жизнь».
Или не так. Или — счастливы. Втроём.
Она не знала. Не могла знать. И это незнание — душило.
— Инка? — Голос Марины, сонный. — Который час?
— Пять.
— Рано ещё. Поспи.
Не могла спать. Встала, пошла в ванную. Умылась. Посмотрела на себя в зеркало.
Живот — плоский. Ничего не видно. Как будто внутри — пусто.
Но не пусто. Там — жизнь. Маленькая, чужая, страшная.
«Прости, — подумала она. — Прости меня».
***
Клиника была на окраине — за торговым центром, в переулке. Обшарпанное здание, вывеска выцвела. «Женское здоровье».
Марина держала её за руку. Ладонь — горячая, влажная.
— Ты уверена?
— Нет.
— Тогда, может…
— Марин. — Инна остановилась у входа. — Если я сейчас начну думать — не смогу. Понимаешь? Не смогу.
Дверь открылась. Коридор — белый, узкий. Пахло хлоркой и почему-то яблоками. На стене — плакат: улыбающаяся женщина с младенцем. «Материнство — счастье».
Медсестра за стойкой даже не подняла глаза.
— Фамилия?
— Мельникова.
— Кабинет три. Ждите.
Они сели на жёсткие пластиковые стулья. Рядом — женщина лет сорока, с пустым взглядом. Напротив — девчонка, моложе Инны, грызёт ногти.
«Нас тут много, — подумала Инна. — Целая очередь. Конвейер».
— Мельникова!
Марина сжала её руку.
— Я буду здесь. Прямо здесь.
Инна встала. Ноги — ватные. Дошла до двери, взялась за ручку.
Последний шанс. Развернуться. Уйти. Позвонить ему.
Открыла дверь.
Кабинет — белый, стерильный. Кресло с подставками для ног. Лампа. Столик с инструментами — она не смотрела, не хотела видеть.
Врач — женщина лет пятидесяти, усталое лицо, равнодушные глаза. Сколько таких каждый день?
— Раздевайтесь. Ложитесь.
Инна выполняла команды — как робот. Снять джинсы. Снять бельё. Лечь. Ноги в подставки.
— Больно не будет. Общий наркоз. Проснётесь — всё закончится.
«Всё закончится».
Игла в вену. Холод — от запястья вверх, к плечу, к сердцу.
«Серые глаза. Ямочка на подбородке. «Я никуда тебя не отпущу. Никогда»».
Прости.
Темнота.
***
Она очнулась в другой комнате. Белый потолок. Капельница.
Внизу — тупая боль. Не острая — глухая, тянущая.
— Инка? — Лицо Марины. — Ты как?
Как? Она не знала.
Пусто. Внутри — пусто. По-настоящему теперь.
Слёзы потекли сами — она не плакала, просто текли. Как вода из крана.
— Всё, — прошептала она. — Всё, Марин.
— Я знаю. — Марина гладила её по голове. — Я знаю, маленькая.
Потом — такси до комнаты. Марина вела её под руку, как старушку. Лестница, дверь, кровать.
Инна легла и отвернулась к стене.
Три дня не вставала. Не ела. Не говорила. Просто лежала и смотрела на трещину в потолке, похожую на реку.
На четвёртый день позвонила мама.
— Доченька, как ты там? Устроилась?
— Да, мам. Всё хорошо.
— А Игорь? Он тебе звонил?
— Нет, мам. Мы расстались.
Первая ложь. Первая из тысячи.
Инна замолчала.
В комнате было темно — она не заметила, как стемнело. Только свет фонаря с улицы падал на пол, жёлтыми полосами.
Игорь сидел в кресле. Не двигался всё время, пока она говорила.
— Ты жалела? — спросил он наконец. Голос — хриплый, чужой.
— Каждый день. — Она посмотрела на него. — Каждый божий день, Игорь. Пятнадцать лет.
— Но не вернулась.
— Не могла. Как бы я посмотрела тебе в глаза?
Он встал. Подошёл к ней — близко, слишком близко. Она видела его лицо — измученное, постаревшее.
— Мальчик или девочка?
— Что?
— Ты знала? Кто это был?
Инна покачала головой.
— Слишком маленький срок. Не видно ещё.
Он отвернулся. Прошёл к окну. Плечи ходили ходуном — она не сразу поняла, что он плачет.
Игорь. Плачет. Она никогда не видела его слёз — даже тогда, когда они были вместе.
— Игорь… — Она встала, шагнула к нему.
— Не надо. — Он поднял руку. — Не прикасайся ко мне.
Она замерла.
— Я понимаю, что ты злишься…
— Злюсь? — Он развернулся. Слёзы текли по щекам, но глаза — сухие, горящие. — Ты думаешь, я злюсь? Я не злюсь, Инна. Мне больно. Понимаешь разницу?
— Понимаю.
— Нет. Не понимаешь. — Он шагнул к ней. — Ты приняла решение — одна. За нас обоих. За троих. Не спросила. Не дала мне права голоса. Просто — решила. И исчезла.
— Я думала, так будет лучше…
— Для кого?! — Голос сорвался. — Для тебя? Для меня? Для ребёнка, которого ты…
Он осёкся. Не смог произнести.
— Я была одна, — сказала Инна. Голос дрожал, но она заставила себя продолжать. — Двадцать лет, чужой город, ни денег, ни работы. И внутри — жизнь, которую я не просила. Я не святая, Игорь. Я испугалась. Ты думаешь, мне было легко?
— Не знаю. Ты мне не сказала.
— Потому что боялась!
— Чего?!
— Тебя! — Она выдохнула. — Того, что ты скажешь — оставь. Того, что женимся. Того, что всё будет правильно и хорошо. Потому что я знала — соглашусь. И потом — всю жизнь — буду думать: а что, если? Что, если я упустила свой шанс? Что, если через десять лет возненавижу тебя за это?
Молчание.
— Ты думала, что возненавидишь меня, — сказал он медленно. — За ребёнка.
— Я не знаю, о чём я думала. — Инна опустилась на диван. Ноги не держали. — Мне было двадцать, Игорь. Я была дура. Эгоистка. Трусиха. И я приняла решение, которое сломало всё. Твою жизнь. Мою. Нашу.
— И того… — Он запнулся. — Того, кто мог быть.
— Да.
Он стоял посреди комнаты. Растерянный. Сломанный.
— Зачем ты мне это сейчас рассказала?
— Потому что ты заслуживал знать. Потому что ты чуть не умер — а я сидела рядом и врала. — Она подняла на него глаза. — Потому что если между нами что-то есть — оно должно быть честным. Или — не быть вообще.
Он не ответил. Прошёл к двери. Остановился, не оборачиваясь.
— Мне надо уйти.
— Я знаю.
— Не потому что ненавижу тебя.
— Я понимаю.
— Просто… — Голос сорвался. — Просто мне надо понять. Переварить. У меня мог быть ребёнок, Инна. Сын или дочь. Пятнадцать лет. И я узнаю об этом сейчас.
— Ты вернёшься?
Он обернулся. Лицо — мокрое от слёз, глаза — красные.
— Не знаю, — сказал честно. — Сейчас — не знаю.
Дверь закрылась за ним.
Инна не знала, сколько просидела в темноте. Час? Два?
Телефон молчал. Она не ждала звонка — не сегодня.
В какой-то момент встала. Пошла в ванную. Умылась. Посмотрела на себя в зеркало.
Та же женщина, что утром. Но глаза — другие. Легче.
Странное чувство. Она только что потеряла его — возможно, навсегда. Но груз, который давил пятнадцать лет — исчез.
Правда — снаружи. Больше не внутри.
Она вернулась в комнату. Села за стол. Достала телефон.
Не чтобы звонить — нет. Чтобы сделать то, что должна была сделать давно.
Открыла контакты. Нашла номер.
Вера Тихонова.
Телефон взяла из старых записей Игоря — он оставлял на столе, когда выходил курить.
Палец завис над кнопкой вызова.
Зачем? Что она скажет?
«Здравствуйте, я женщина, которая сломала вашему бывшему мужу жизнь. Можно поговорить?»
Абсурд.
Но что-то толкало. Что-то говорило — надо.
Она нажала вызов.
Гудок. Второй. Третий.
— Алло? — Женский голос. Усталый, настороженный.
— Вера Дмитриевна?
— Да. Кто это?
Инна сглотнула.
— Меня зовут Инна. Инна Мельникова. Я… мне нужно с вами поговорить. Об Игоре.
Молчание. Долгое.
— Я знаю, кто вы, — сказала Вера наконец. — Он мне рассказывал. Давно, ещё когда мы были женаты. — Пауза. — Что случилось?
— Он ушёл от меня сегодня. И я боюсь… — Голос сорвался. — Я боюсь, что он сделает что-то глупое.
— Почему ушёл?
— Я сказала ему правду. О том, что произошло пятнадцать лет назад.
Молчание.
— Какую правду?
Инна закрыла глаза.
— Я не могу по телефону. Можно встретиться? Завтра? Это важно. Ради него — важно.
Вера молчала так долго, что Инна подумала — бросила трубку.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Завтра в десять. Кафе «Волна» на набережной. Знаете?
— Знаю.
— До встречи, Инна Мельникова.
Отбой.
Инна положила телефон на стол. Руки дрожали — но внутри было спокойно.
Завтра она встретится с женщиной, которая десять лет была рядом с Игорем. Которая родила ему дочь. Которая знает его лучше, чем кто-либо.
Может быть — Вера поможет его найти.
Может быть — расскажет что-то важное.
Или просто — скажет, что Инна сделала непоправимое.
В любом случае — сидеть и ждать она больше не могла.
За окном начинался рассвет. Новый день. Новые решения.
Инна встала, налила себе воды. Выпила залпом.
Где-то в этом городе Игорь бродил по ночным улицам, переваривая то, что услышал.
Она надеялась — не к мосту.
Господи. Только не к мосту.
