Глава 3. Виноградники
Утро третьего дня началось с крика.
Вера подскочила в кровати, сердце заколотилось. Крик повторился — женский, откуда-то снизу. Марина? Даша?
Она схватила халат и выбежала в коридор. Марина уже стояла у лестницы — бледная, растрёпанная.
— Что там?
— Не знаю. Даша…
Сбежали вниз. На кухне никого. В гостиной пусто. Крик раздался снова — с улицы, от виноградников.
Вера толкнула дверь веранды.
Даша стояла на коленях у крайнего ряда лоз. Руки в земле, волосы разметались. Рядом Степан — мрачнее тучи.
— Что? — Вера подбежала. — Что случилось?
Даша подняла голову. Лицо мокрое — от слёз? от пота? — глаза шальные.
— Милдью, — выдохнула она. — Ложная мучнистая роса. Целый ряд.
Вера посмотрела на лозы. Листья в желтоватых пятнах, снизу белёсый налёт. Гроздья тоже тронуты — ягоды сморщились, побурели.
— Это плохо?
— Плохо? — Даша вскочила, руки в кулаки. — Это катастрофа! Если не остановим — пойдёт дальше. Заразит соседние ряды. К сбору потеряем половину!
Марина подошла, встала рядом. Смотрела на больные лозы с ужасом — как на раненое животное.
— Вылечить можно?
— Можно. — Степан выпрямился, отряхнул колени. — Нужны фунгициды. Много. И срочно. Сегодня.
— Так закажите, — сказала Вера. — В чём проблема?
Степан и Даша переглянулись. Между ними мелькнуло что-то — понимание, которого Вера не уловила.
— Деньги, — сказала Даша наконец. — Счета заморожены до вступления в наследство. А наличных нет. Папа не держал наличку. Всё в деле. В земле. В вине.
Вера почувствовала, как внутри похолодело. Вот оно. Первый кризис — и недели не прожили.
— Сколько нужно?
— Триста тысяч, — сказал Степан. — Минимум. Препараты, опрыскиватели, рабочие.
Триста тысяч. Для Веры — не деньги. Месяц назад она потратила больше на сумку. Но сейчас карты в Москве, счета требуют подтверждения, а время утекает.
— Переведу, — сказала она. — Дайте реквизиты. К вечеру будут.
Даша уставилась на неё:
— Серьёзно?
— Абсолютно. — Вера достала телефон. — Это инвестиция. Потеряем урожай — потеряем всё. Какой смысл ждать год, если делить будет нечего?
Степан кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — уважение? одобрение? Вера не поняла, но в груди шевельнулось что-то тёплое.
— Продиктую реквизиты, — сказал он. — И поеду в город. К обеду привезу всё.
Даша стояла молча. Смотрела на Веру так, будто видела впервые.
— Спасибо, — выдавила она наконец. Видно было, что слово далось тяжело. — Я… Спасибо.
Вера пожала плечами:
— Не за что. Бизнес.
Но дело было не только в бизнесе. И обе это понимали.
***
К полудню Степан вернулся с полным кузовом. Канистры, шланги, маски, перчатки. Следом подкатил старый «уазик» — три работника, загорелые мужики в выцветших футболках.
— Толик, Саня и Петрович, — представил Степан. — Работали с Геннадием Палычем. Виноградники знают как свои пять пальцев.
Толик — молодой, белозубый — весело кивнул:
— Здрасьте, хозяйки. Наслышаны.
— О чём наслышаны? — насторожилась Вера.
— Да обо всём, — ухмыльнулся он. — Три сестры из Москвы, наследство с подвохом, год вместе. Деревня маленькая, слухи быстрые.
— Толик, — оборвал Степан. — Работай.
— Понял, понял.
Разошлись по рядам. Загудели опрыскиватели, потянуло химией — резко, неприятно. Марина поморщилась:
— Это не вредно?
— Вредно, — сказала Даша. — Но милдью вреднее. Пошли, покажу, как обрабатывать. Руки нужны.
— Я? — Марина округлила глаза. — Но я не умею…
— Научишься. — Даша сунула ей перчатки. — Маску надень. Волосы убери.
Вера смотрела, как сёстры уходят в виноградники: Даша впереди — уверенная, быстрая; Марина следом — неловкая, спотыкающаяся. Странное зрелище. И правильное одновременно.
— А вы? — спросил Степан.
— А я в дом, — Вера кивнула на телефон. — Надо разобраться со счетами, бумагами. Нотариус говорил про контракты. Хочу понять, что у нас есть.
— В кабинете отца всё. Папки, договоры. Он любил порядок.
— Хоть что-то общее.
Степан чуть улыбнулся:
— Больше, чем думаете.
Он ушёл к работникам. Вера постояла ещё минуту, глядя на виноградники. Люди двигались между рядами, шипели опрыскиватели, солнце жарило. Началась война за урожай.
***
Кабинет отца оказался сокровищницей и кошмаром одновременно.
Папки, папки, папки. На полках, на столе, в ящиках. Контракты, накладные, сертификаты, лицензии. Вера села за стол и потёрла виски. Где-то здесь — ответы. Сколько стоит винодельня. Сколько должна. Сколько приносит.
Она начала с очевидного — бухгалтерских папок. Доходы, расходы, баланс. Цифры плясали перед глазами, складываясь в картину.
«Три лозы» — не империя. Небольшая винодельня, годовой оборот пятнадцать миллионов. Прибыль — около трёх. По московским меркам скромно. Для провинции — солидно.
Контракты с ресторанами — в основном краснодарские, несколько московских. Судя по переписке, отношения хорошие. «С уважением к Геннадию Павловичу», «Ждём новый урожай», «Спасибо за качество».
Долги — кредит на оборудование, два миллиона, выплаты ещё полтора года. Терпимо.
И завещание. Копия с пометками отца на полях.
Вера взяла документ. Перечитала условия. Год совместного проживания. Год совместного управления. Уедет хоть одна больше чем на две недели — всё пропало.
На полях, синей ручкой, мелким почерком:
«Вера — голова. Бизнес, финансы, переговоры. Марина — душа. Бренд, дизайн, атмосфера. Даша — руки. Земля, виноград, производство. Вместе — единое целое. По отдельности — ничто. Простите меня, девочки. Я не умел любить правильно. Но любил — всегда».
Вера отложила бумагу. Руки дрожали. В горле стоял ком.
Он всё спланировал. Не просто оставил наследство — распределил роли, как режиссёр спектакля. Знал их. Понимал. Видел издалека, сквозь годы молчания, — какими они стали.
И верил, что вместе справятся.
Вера закрыла лицо руками. Не плакала — не умела. Но что-то внутри треснуло, и сквозь трещину хлынуло всё, что она так долго держала взаперти.
***
— Эй, вы в порядке?
Голос мужской, низкий. Вера вздрогнула, подняла голову.
В дверях стоял незнакомец. Высокий, светловолосый, в дорогом льняном пиджаке, рубашка расстёгнута. Загорелый, улыбка — как из рекламы. Красивый. Слишком красивый для этих мест.
— Вы кто? — Вера встала, машинально одёрнула блузку.
— Кирилл. — Он шагнул в комнату, протянул руку. — Кирилл Андреевич Мартынов. Сомелье, консультант.
Рукопожатие крепкое, ладонь сухая, пальцы длинные.
— Я вас не звала, — сказала Вера.
— Знаю. — Улыбка стала шире. — Меня звал Геннадий Павлович. За неделю до смерти. Просил приехать, оценить винодельню, помочь с продвижением. Я опоздал. — Улыбка чуть потускнела. — Соболезную.
— Спасибо. — Вера не знала, верить ему или нет. — Вы из Москвы?
— Из Петербурга. Работаю по всей стране. Специализируюсь на небольших винодельнях с потенциалом. «Три лозы» — как раз такая.
— С потенциалом?
— Огромным. — Он прошёлся по кабинету, скользнул взглядом по папкам. — Геннадий Павлович делал отличное вино. Но продавать не умел. Бренд слабый, маркетинг нулевой, дистрибуция на коленке. При правильной стратегии можно за два года утроить продажи.
Вера скрестила руки:
— И вы готовы помочь?
— За разумную плату.
— Какую?
— Процент от прибыли. Десять процентов от прироста. Если прибыль не вырастет — ничего не должны. Честная сделка.
Вера прищурилась. Слишком гладко. Слишком вовремя. Незнакомец появляется после похорон, предлагает помощь, просит процент…
— Подумаю, — сказала она. — Нас трое. Решаем вместе.
— Разумно. — Кирилл кивнул. — Я в гостинице в городе. Буду рядом несколько дней. Вот визитка. — Положил на стол белый прямоугольник. — Звоните.
Ушёл так же легко, как появился. Вера смотрела на визитку. «Кирилл Мартынов. Винный консультант. Развитие и продвижение».
Что-то в нём не так. Слишком уверенный. Слишком обаятельный. Люди не приезжают из Петербурга ради маленькой винодельни в глуши просто так.
Она убрала визитку в карман. Разберётся потом. Сначала — виноградники.
***
К вечеру обработали половину заражённого участка. Марина вернулась в дом мокрая, грязная, с красным лицом и безумными глазами.
— Я никогда, — выдохнула она, падая на стул, — никогда так не уставала.
— Добро пожаловать в реальность, — сказала Даша. Тоже выглядела измотанной, но в голосе слышалось удовлетворение. — Завтра закончим. Если успеем — потеряем немного.
— Сколько? — спросила Вера.
— Процентов десять урожая. Может, пятнадцать. — Даша плеснула себе воды, выпила залпом. — Могло быть хуже. Гораздо хуже.
Сидели на веранде втроём. Солнце садилось за холмы, небо наливалось розовым и оранжевым. Виноградники внизу казались морем — тёмно-зелёным, бескрайним.
— К нам гость приезжал, — сказала Вера. — Некий Кирилл Мартынов. Винный консультант.
Даша нахмурилась:
— Не знаю такого.
— Говорит, отец приглашал. Предлагает помочь с продвижением.
— За деньги?
— За процент от прибыли.
Даша фыркнула:
— Стервятники. Слетаются на запах смерти.
— Может, он честный, — подала голос Марина. — Может, и правда хочет помочь.
— Ага. И крокодилы вегетарианцы. — Даша покачала головой. — Не доверяю красавчикам в дорогих пиджаках. Особенно когда появляются так вовремя.
Вера молчала. Думала об отцовских пометках. «Вера — голова». Он верил, что она разберётся. Что увидит подвох, если есть.
— Проверю его, — сказала она. — Позвоню знакомым в Москве. Узнаю, кто такой.
— А если чист? — спросила Марина.
— Тогда поговорим.
— А если нет?
Вера посмотрела на сестру:
— Тогда тоже поговорим. Но иначе.
Даша хмыкнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — впервые за всё время.
— Может, от тебя всё-таки толк будет, — сказала она.
— Спасибо за доверие.
— Не благодари. Заслужила.
Смотрели на закат втроём — три сестры, три чужих друг другу женщины, которых связали земля, вино и воля мёртвого отца.
Внизу, среди виноградников, Степан проверял больные лозы. Его силуэт двигался между рядами — уверенный, спокойный. Вера поймала себя на том, что следит за ним взглядом.
— Он хороший, — тихо сказала Марина. — Степан. Видела, как работает. Как с людьми разговаривает. Он любит это место.
— Он папу любил, — поправила Даша. — Они были как братья. Двадцать лет вместе.
— А ты? — спросила Вера. — Ты его любила?
Пауза. Даша смотрела на виноградники с каменным лицом.
— Я его ненавидела, — сказала она наконец. — Иногда. За то, что уехал. Что выбрал эту землю вместо нас. Что был здесь счастлив — без матери, без вас.
— А потом?
— Потом поняла. — Она повернулась к сёстрам. Глаза блестели в закатном свете. — Он не выбирал землю вместо нас. Он выбирал себя. Ту версию себя, которая могла дышать. А в Москве, с мамой, с её требованиями и упрёками — задыхался.
Марина опустила голову:
— Мы все задыхались.
Тишина. Цикады завели вечернюю песню. Пахло виноградом, землёй и чем-то горьким — то ли дымом вдалеке, то ли прошлым, которое не отпускает.
— Папа оставил записку, — сказала Вера. — В завещании. На полях.
— Какую? — Даша резко обернулась.
— «Простите меня, девочки. Я не умел любить правильно. Но любил — всегда».
Тишина.
Марина заплакала — тихо, почти беззвучно. Даша сидела неподвижно, только желваки ходили под кожей.
— Сволочь, — прошептала она. — Сволочь. Двадцать лет молчал — и вот так, после смерти… — Голос сорвался. — Почему раньше не сказал? Почему?
Вера не ответила. Потому что сама не знала. Отец унёс ответы с собой.
Но записка осталась. И может — может быть — этого хватит, чтобы начать.
***
Ночью Вера опять не спала.
Лежала в темноте, смотрела в потолок и думала. О виноградниках, о болезни, о деньгах. О Кирилле Мартынове с его слишком правильной улыбкой. О Степане с волчьим взглядом. О сёстрах, которых не знала и которые не знали её.
За стеной скрипнула половица. Шаги — мягкие, осторожные.
Вера встала, выглянула в коридор.
Даша стояла у окна в конце коридора. Смотрела в ночь, обхватив себя руками.
— Не спится? — спросила Вера.
Даша вздрогнула. Обернулась.
— Тебе тоже?
— Уже третью ночь.
Стояли рядом — две женщины, две сестры, две чужие.
— Я рада, что ты приехала, — вдруг сказала Даша. Слова вырвались сами — неловкие, непривычные. — Я злилась. До сих пор злюсь. Но если бы ты не приехала… — Она не договорила.
— Что было бы?
— Ничего. — Даша смотрела в окно. — Я бы всё потеряла. Дом, виноградники, всё, что он строил. Одна не справлюсь. Без вас — не справлюсь.
Вера молчала. Это было признание — первое, настоящее. Трещина в стене, которую Даша возводила пятнадцать лет.
— Не уеду, — сказала Вера. — Обещаю. Год — и справимся.
Даша кивнула. Не улыбнулась, но лицо смягчилось.
— Иди спать, — сказала она. — Завтра тяжёлый день.
— Знаю.
Вера вернулась в комнату. Легла. Закрыла глаза.
И впервые за три дня — уснула.
