Глава 9. Сбор урожая
День начался в четыре утра.
Вера проснулась от хриплого, злого, как ворон, будильника. За окном ещё темно, только край неба начал сереть. Полежала минуту, глядя в потолок, собирая себя по кусочкам.
Сегодня.
Сбор урожая.
Встала, натянула старые джинсы и рубашку — ту, что нашла в отцовском шкафу. Клетчатая, выцветшая, пахнет чем-то забытым. Может, лавандой. Или временем.
На кухне уже горел свет. Даша стояла у плиты, варила кофе. Тоже в рабочем — резиновые сапоги, волосы в тугом хвосте.
— Не спала? — спросила Вера.
— Пару часов. — Даша разлила кофе. — А ты?
— Так же.
Пили молча. За окном движение: фары машин, голоса. Рабочие собирались у сарая. Степан уже там — силуэт в свете фонаря.
— Страшно? — вдруг спросила Даша.
— Да.
— Мне тоже. — Даша поставила чашку. — Папа говорил: сбор урожая — как роды. Девять месяцев ждёшь, а потом всё решает один день.
— Он много чего говорил.
— Да. Но это правда.
Марина спустилась позже — заспанная, с альбомом под мышкой.
— Буду рисовать. Документировать. Для истории.
— Для истории? — Даша приподняла бровь.
— Для нас. — Марина улыбнулась. — Первый урожай. Наш.
Вера посмотрела на сестёр. Две женщины, которых почти не знала два месяца назад. Теперь — семья. Странная, поломанная, но семья.
— Пошли, — сказала она. — Пора.
***
Виноградники встретили туманом.
Он стелился по рядам, цеплялся за лозы, скрывал горизонт. Гроздья проступали из белёсой дымки — тёмные, налитые, готовые. Вера вдохнула — воздух пах землёй, виноградом и чем-то острым, почти алкогольным. Соком. Ягоды лопались от спелости.
— Начинаем с восточного склона, — командовал Степан. — Там саперави — самый спелый. Потом каберне. Белые — завтра.
Рабочих человек двадцать. Толик, Саня, Петрович — знакомые. И новые — из города, из соседних сёл. Все с вёдрами, секаторами, в перчатках.
— Режем аккуратно, — продолжал Степан. — Гроздь целиком. Не давим. Складываем в ящики. Ящики — в тень. Перегреется — раньше времени забродит.
Вера взяла секатор. Тяжёлый, непривычный.
— Покажу.
Антон рядом. Взял её за руку, направил — мягко, уверенно.
— Вот так. Под углом. Одним движением.
Щёлк. Гроздь упала в ладонь — тяжёлая, прохладная. Ягоды блестели, как чёрные жемчужины.
— Поняла?
— Кажется.
— Вперёд.
Вера пошла вдоль ряда. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Гроздья падали в ведро. Через полчаса заболела спина. Через час — руки. Через два — всё тело.
Но она не остановилась.
Вокруг голоса, смех, иногда песни. Толик затянул что-то народное, Саня подхватил. Даша работала молча, сосредоточенно — быстрее всех. Марина медленнее, но старательно. Между срезами — карандашные наброски в альбоме.
К полудню туман рассеялся. Солнце припекало — жаркое, беспощадное. Вера сняла рубашку, осталась в майке. Пот стекал по спине, заливал глаза.
— Перерыв! — крикнул Степан.
Все потянулись к тенту на краю поля. Столы с едой, бочки с водой, термосы с чаем. Даша принесла из дома пироги — с мясом, с картошкой. Рабочие набросились как голодные.
Вера села на перевёрнутый ящик и вытянула ноги. Всё болело.
— Держишься?
Степан сел рядом. Протянул воду.
— Держусь. — Вера выпила залпом. — Как со временем?
— Нормально. К вечеру закончим восточный склон. Завтра — остальное. Если погода не подведёт.
— А если подведёт?
— Будем работать под дождём.
Вера смотрела на виноградники. Ряды бесконечные, до горизонта. Столько работы.
— Степан, — сказала тихо. — Хочу кое-что спросить.
— Спрашивай.
— Почему ты остался? После смерти отца. Мог уйти. Найти другую работу. Почему?
Степан молчал. Смотрел на виноградники.
— Потому что это мой дом, — наконец сказал он. — Единственный. Геннадий Палыч дал мне всё — работу, смысл, место в мире. Я не могу это бросить.
— Даже если мы не справимся?
— Вы справитесь. — Он повернулся к ней. — Я вижу. Каждый день. Вы уже не те, что приехали на похороны. Другие.
— Какие?
— Настоящие.
Вера не знала, что ответить. Что-то сжалось в груди — благодарность или что-то большее.
— Спасибо, — сказала она.
— Перерыв окончен! — крикнул Толик. — Погнали!
Степан встал, протянул руку. Вера взялась, поднялась.
— Вперёд.
— Вперёд.
***
К вечеру восточный склон убрали.
Вера стояла на краю поля, смотрела на ящики — десятки, сотни. Наполненные. Их виноградом.
— Сколько? — спросила у Степана.
— Тонн двенадцать. Может, тринадцать. — Он улыбнулся — редко, почти незаметно. — Хороший урожай. Лучше прошлого года.
— Правда?
— Правда. Геннадий Палыч гордился бы.
Рабочие расходились — уставшие, грязные, довольные. Толик хлопнул Веру по плечу:
— Молодец, хозяйка. Не ожидал от городской.
— Спасибо, Толик.
— Завтра ещё больше. Готовься.
Ушёл. Вера осталась — смотрела, как солнце садится за холмы. Небо горело оранжевым, розовым, багровым. Как вино в бокале.
— Красиво.
Антон встал рядом. Тоже грязный, уставший. Но глаза другие. Не злые, как раньше. Спокойные.
— Да, — сказала Вера. — Красиво.
— Теперь понимаю, почему он остался. — Антон смотрел на закат. — Здесь можно дышать. В городе — нет.
— Ты останешься?
Вопрос вырвался сам — она не планировала его задавать.
Антон помолчал. Повернулся:
— Если вы не против.
— Не против.
— Даже Даша?
— Даже Даша. — Вера улыбнулась. — Она вчера сказала, что ты нормальный. Для неё это почти комплимент.
Антон усмехнулся:
— Ну, спасибо.
Стояли рядом — сестра и брат. Чужие по жизни, но уже не совсем чужие.
— Пойдём, — сказала Вера. — Ужин. Завтра рано.
— Иду.
***
Второй день был тяжелее.
Каберне — капризный сорт. Гроздья мельче, кожица толще, собирать дольше. К обеду Вера думала, что не выдержит. К вечеру знала, что выдержит.
На третий день пошёл дождь.
Не гроза — мелкий, нудный, холодный. Начался на рассвете и не прекращался. Рабочие надели плащи, но не помогало — вода проникала всюду.
— Работаем, — сказал Степан. — Останавливаться нельзя.
И работали.
Вера резала гроздья мокрыми руками. Вода стекала по лицу, шее, спине. Ноги скользили в грязи. Несколько раз упала — поднималась и шла дальше.
Рядом Даша. Рядом Марина. Рядом Антон. Рядом Степан.
Семья.
К вечеру третьего дня — всё.
Последняя гроздь упала в последний ящик. Рабочие закричали — устало и радостно. Кто-то достал бутылку, пустили по кругу. Вера глотнула — обожгло горло, но стало теплее.
— Всё, — сказал Степан. — Собрали.
— Сколько?
— Сорок две тонны. — Он смотрел на неё с гордостью. — Рекорд за пять лет.
Вера не удержалась. Обняла его — мокрого, грязного, пахнущего землёй и виноградом. Он на секунду замер, потом обнял в ответ.
— Мы справились, — прошептала она.
— Справились.
***
Вечером — праздник.
Не официальный — посиделки во дворе. Костёр, шашлыки, вино из прошлогоднего урожая. Рабочие пели и смеялись. Даша танцевала с Толиком — неуклюже, но весело. Марина рисовала лица, огонь, искры.
Кирилл сидел рядом с ней — близко, но не слишком. Вера заметила, как он смотрит на сестру. Не с вожделением — с чем-то другим. С нежностью? Возможно.
— Не доверяешь ему?
Антон сел рядом с Верой. В руке бокал.
— Не знаю. — Вера пожала плечами. — Он помог. С адвокатом, с контактами. Но…
— Ждёшь подвоха.
— Всегда жду.
— Это плохо?
— Это выживание.
Антон кивнул. Отпил.
— Знаешь, что я понял за эти недели? — сказал он. — Вы, Соколовы, странные. Боитесь доверять. Боитесь любить. Прячетесь за стенами — такими высокими, что сами не можете выбраться.
— И ты такой же.
— И я, — усмехнулся он. — Яблоко от яблони. Только мне проще — я рос без семьи. А вам пришлось ломать стены изнутри.
— И как, по-твоему, получается?
Антон посмотрел на костёр. На смеющуюся Дашу. На Марину, которая улыбалась Кириллу. На Степана, который сидел в стороне и смотрел на всех — как пастух на своё стадо.
— Получается, — сказал он. — Медленно. Криво. Но получается.
Вера подняла бокал:
— За это и выпьем.
— За это.
Чокнулись. Вино хорошее — терпкое, насыщенное. Вкус земли, солнца, труда.
Вкус дома.
***
Поздно ночью, когда все разошлись, Вера вышла на крыльцо.
Небо прояснилось. Звёзды яркие, низкие, как в детстве. Виноградники внизу тёмные, пустые. Собранные.
— Мы сделали это, папа, — прошептала она. — Не знаю, видишь ли ты. Не знаю, заслуживаешь ли. Но мы сделали.
Тишина.
А потом шаги. Степан вышел из темноты, встал рядом.
— Не спится?
— Не спится.
— Мне тоже.
Стояли молча. Плечом к плечу. Не касаясь, но близко.
— Суд через две недели, — сказала Вера. — Будешь свидетелем?
— Буду.
— Спасибо.
— Не за что. — Он помолчал. — Вера Геннадьевна…
— Просто Вера.
— Вера. — Он повернулся к ней. В темноте глаза казались почти чёрными. — Когда всё закончится… Суд, раздел наследства, всё остальное… Я хочу кое-что сказать.
— Что?
— Не сейчас. — Он чуть улыбнулся. — Потом. Когда будет время.
Вера хотела спросить — что? Но не спросила. Потому что знала. Или догадывалась.
— Хорошо, — сказала она. — Потом.
Он ушёл. Вера осталась — смотрела на звёзды, на виноградники, на дом.
Две недели. Суд. А потом — новая жизнь.
Какой бы она ни была.
