Глава 1. Точка невозврата
Письмо пришло в 9:47. Оксана запомнила — смотрела на часы, когда мать опять позвала из комнаты. Голос у неё теперь такой… ну, хриплый. И требовательный. Каждый раз, когда слышишь — что-то внутри сжимается.
Наталья Викторовна из кадров. Написала вежливо, по-деловому — мол, обстоятельства, понимаем, но ждать не можем. Увольняем по соглашению сторон. Компенсацию перечислим. Удачи вам.
Всё.
Двенадцать лет в агентстве. Проекты, ночные созвоны, «Оксана, ты лучшая», «Оксана, без тебя не справимся». Три абзаца. Подпись. Точка.
Она перечитала ещё раз. Закрыла почту. Руки не дрожали — и это было странно. Вот вроде должно что-то… ну, накатить? Слёзы там, злость. А ничего. Пусто. Как будто читала про кого-то другого.
— Оксана! — мать из комнаты. — Ты что, оглохла там?
— Иду.
Встала с табуретки. На кухне хотя бы тепло — батареи в комнатах еле дышат, а тут плита, чайник, нагревается как-то. В коридоре сразу этот запах. Лекарства, что-то кислое, и ещё… ладно, не думать.
Мать лежала на высоких подушках. Одеяло съехало, правая рука — мёртвая, бесполезная — сверху. Телевизор бубнил про циклон какой-то.
— Воды дай. И подушку нормально положи, всё сбилось.
Без «пожалуйста». Без «если не трудно». Два месяца уже так. Оксана вроде привыкла. Вроде.
Она подняла мать за плечи — та охнула, лицо перекосилось — поправила подушку, взяла графин. Вода чуть тёплая, противная. Мать пила жадно, текло по подбородку, на ночнушку. Раньше она была… ну, аккуратистка. Всё по полочкам, всё идеально. А теперь вот.
— Светка звонила? — спросила, откинувшись.
— Нет.
— Ясно. Конечно. У неё же дела. Работа. Семья. А то, что мать тут лежит одна…
«Не одна, — подумала Оксана. — Я же здесь».
Не сказала. Зачем? Если ответить — разговор на час. Если промолчать — минут пятнадцать поворчит и устанет.
Вытерла ей подбородок салфеткой. Мать смотрела куда-то в телевизор, губы поджаты.
— Ты сама-то ела сегодня?
Неожиданно. В голосе даже что-то такое… ну, заботливое?
— Ела, мам.
Враньё. С утра только кофе, и тот холодный — не успела допить, мать позвала. Но сказать правду — полчаса про «себя не бережёшь», «я для тебя всю жизнь», «а ты даже поесть нормально не можешь». Проходили.
— Врёшь. — Мать скривилась. — Вижу по глазам. Вся в отца. Тот тоже — молчит, молчит, а потом раз — и ушёл.
Двадцать четыре года прошло. Двадцать четыре. А она всё равно. Каждый раз.
Оксана прикусила щёку изнутри. Больно — зато молчишь.
***
Вечером вышла на балкон. Курить бросила пять лет назад, а всё равно тянет постоять. Октябрь холодный, сырой, ветер с Волги. Внизу — панельки, фонари через один не горят, где-то орёт сигнализация. Заводской район. Родина.
Отсюда она уезжала в восемнадцать — с одним чемоданом и пятью тысячами в кармане. Мать тогда стояла на этом же балконе, махала рукой. Светка — с пузом уже, беременная Кириллом — курила в подъезде, не вышла проводить. «Удачи там, в своей Москве».
Двенадцать лет. И вот она снова здесь. На том же балконе. С видом на те же панельки.
А там, за тысячу километров — Москва. Съёмная однушка на Соколе. Пустая. Ждёт. Аренда капает. В шкафу — платья, которые она носила на переговоры. Туфли на каблуках. Вся та жизнь, которая теперь как будто приснилась.
Достала телефон. В ватсапе — Маринка. Фотка с корпоратива: сама в новом платье, рядом Антон из креатива, Лизка, ещё кто-то. Все ржут, бокалы, гирлянды какие-то. Внизу подпись: «Скучаем! Когда вернёшься?»
Когда вернёшься.
Хороший вопрос.
Оксана закрыла переписку. Не ответила. Что писать-то? «Меня уволили»? «Застряла тут и не знаю, что делать»? «У меня мать парализованная и сестра, которой пофиг»?
Ветер залез под кофту. Холодно. Надо бы зайти. Но там — духота, запах, мать опять что-нибудь попросит. А тут хотя бы… ну, воздух. Хотя бы что-то настоящее.
Стала считать. Триста восемьдесят тысяч на карте. Звучит нормально, пока не раскидаешь. Москва — пятьдесят пять за квартиру. Платить или съезжать? Если съехать — вещи куда? К маме в кладовку? Лекарства — двадцать в месяц, часть по льготе, часть нет. Коммуналка здесь — восемь. Еда. На одежду уже давно забила — таскает старое. Если ничего не менять, хватит на… четыре месяца? Может, пять?
А потом?
Открыла хэдхантер. Посмотрела на экран. Строка поиска. Надо что-то написать. Маркетолог. Удалёнка. Саратов.
Пальцы не слушались.
Закрыла.
Завтра. Всё завтра. Сейчас нет сил.
***
Звонок — резкий, нервный. Светка. Господи, ну наконец-то.
— Алло?
— Привет, Оксан. Как там мама?
Голос деловой, быстрый. На фоне — шум, Кирилл что-то орёт, телевизор. Светка всегда звонит на ходу, между делом. Помешивает борщ, раскладывает вещи, отвечает детям. Разговор с сестрой — так, фоновая задача.
— Нормально. То есть… ну, как нормально. Так же.
— Угу. Слушай, я хотела на выходных заехать, но у Генки там какие-то проблемы с машиной, надо в сервис, и Дашка простыла, в школу не ходит. Кирилл опять двойку притащил, я с ним неделю воюю. В общем, сама понимаешь.
— Понимаю.
— Может, на следующей неделе? Я созвонюсь.
— Ага.
— Ты как сама-то? Держишься?
«Меня уволили, — хотела сказать Оксана. — Денег на четыре месяца. Я сплю по пять часов. Я не помню, когда последний раз нормально ела. Я тут одна, понимаешь? Одна со всем этим».
— Нормально.
— Ну и отлично. Давай, целую, я побежала. Генка зовёт ужинать.
Гудки.
Оксана посмотрела на телефон. Разговор — минута двадцать три. Рекорд, между прочим. Обычно укладывается в сорок секунд.
На следующей неделе. Конечно. Как же. Две недели назад тоже обещала. И месяц назад. И в сентябре, когда мать только выписали.
***
Ночью мать не спала. Звала — то воды, то одеяло, то просто так, «посиди рядом». Оксана вставала, садилась на край кровати, смотрела в темноту. За окном — ни звука. Даже сигнализация заткнулась.
— Оксан. — Голос матери тихий, слабый. Совсем не такой, как днём. — Ты спишь?
— Не сплю, мам. Чего?
— Просто… — Пауза. — Ты же… ты не уедешь?
Оксана замерла.
— В смысле?
— Ну, обратно. В Москву свою. — Мать смотрела в потолок. — Светка не приедет, я же знаю. Ей не до меня. У неё Генка этот, дети. А ты…
Голос дрогнул. Оксана видела, как мать сглотнула, как дёрнулся кадык.
— Ты же не бросишь меня, Оксаночка? Ты же хорошая. Ты не такая, как… как отец.
Левая рука — рабочая — потянулась вверх, вцепилась в край кофты. Пальцы дрожали. Тонкие, со вздутыми венами. Старческие.
Оксана смотрела на это лицо. Морщины, провалившиеся щёки, глаза — мокрые, испуганные. Властная, жёсткая, вечно всем недовольная мать. Которая двадцать четыре года не могла простить мужа. Которая всю жизнь попрекала дочерей своими жертвами. Которая…
Которая сейчас держалась за неё, как утопающий за соломинку.
В горле встало что-то твёрдое. Не сглотнуть.
— Не брошу, мам. Не брошу.
Мать закрыла глаза. Пальцы разжались. По щеке покатилась слеза — одна, быстрая.
— Хорошая… ты у меня хорошая…
Через минуту она уже спала. Дыхание тяжёлое, со свистом. А Оксана сидела на краю кровати и смотрела в темноту.
«Не брошу».
Она сказала это. Вслух. Сама.
И сразу вспомнила. Ей было двенадцать, отец ушёл, мать рыдала на кухне, а потом вытерла глаза и сказала: «Я вас не брошу. Слышите? Никогда. Всё для вас сделаю. Всем пожертвую».
И жертвовала. И напоминала. Годами, десятилетиями. «Я для вас всё», «Я себе во всём отказывала», «А вы неблагодарные».
И вот теперь Оксана сказала то же самое. Те же слова.
Тот же камень на шею.
Она достала телефон. Сообщение от Маринки: «Ты там как? Напиши, когда сможешь ❤️»
Не ответила. Выключила экран. Положила телефон на тумбочку.
За окном начинался дождь. Мелкий, холодный, октябрьский. Капли стучали по стеклу — упрямо, монотонно. Как будто кто-то хотел достучаться до человека, который уже перестал слышать.
Оксана легла на диван в гостиной, укрылась старым пледом. Завтра надо искать работу. Надо звонить Светке, нормально поговорить. Надо сходить в поликлинику за рецептами. Надо…
Сон накрыл раньше, чем она успела додумать.
Снилась Москва. Офис. Марина что-то говорила, смеялась. А потом обернулась — и у неё было лицо матери.
«Ты же не бросишь?»
Оксана проснулась в холодном поту. Часы показывали 4:17.
До рассвета было ещё далеко.
