Скорая приехала через двенадцать минут. Оксана считала каждую секунду.
Два фельдшера — мужчина и женщина, оба молодые, быстрые. Вошли, присели рядом с матерью, начали осмотр.
— Давно упала?
— Минут пятнадцать. Может, двадцать. Я услышала звук…
— Инсульт в анамнезе?
— Да. В августе. Ишемический.
Фельдшер кивнул. Достал тонометр.
— Давление — сто девяносто на сто десять. Высокое. Нужна госпитализация.
— Куда?
— Третья городская. Там неврология хорошая.
Носилки. Мать погрузили — осторожно, профессионально. Она лежала с закрытыми глазами, только пальцы шевелились, искали что-то.
Оксана взяла её за руку.
— Я здесь, мам. Еду с тобой.
Сжатие — слабое, но есть.
***
В скорой — тесно, трясёт. Оксана сидела на откидном сиденье, держала материну руку. Фельдшер что-то вводил в капельницу, диктовал по рации.
— Женщина, шестьдесят четыре года, повторный инсульт, предположительно геморрагический. Давление — сто восемьдесят, пульс — девяносто два. Везём в третью городскую.
Геморрагический. Это хуже, чем ишемический. Оксана знала — читала, когда мать первый раз попала в больницу. Кровоизлияние в мозг. Опаснее, тяжелее, последствия серьёзнее.
— Она выживет? — спросила.
Фельдшер посмотрел на неё. Глаза усталые, профессиональные.
— Сделаем всё возможное.
Не ответ. Но другого не будет.
Больница. Приёмный покой. Суета, крики, каталки. Мать увезли — дверь закрылась, Оксану не пустили.
— Ждите здесь. Врач выйдет, расскажет.
Она села на жёсткий стул. Руки тряслись. В голове — пусто, гулко.
Телефон. Надо позвонить. Кому? Светке? Она не приедет. Маринке? Далеко, в Москве.
Лёша.
Она набрала его номер. Гудки — один, два, три. Потом — голос, сонный ещё:
— Оксан? Что случилось?
— Мама, — сказала она. И заплакала.
Он приехал через сорок минут. Вбежал в приёмный покой — куртка нараспашку, волосы растрёпаны.
— Оксана!
Она встала. Ноги не держали. Он подхватил, обнял.
— Тише, тише. Я здесь. Что говорят врачи?
— Ничего пока. Увезли на обследование. Инсульт, второй.
— Господи…
Он усадил её обратно на стул. Сел рядом. Держал за руку — крепко, не отпуская.
— Как это случилось?
— Утром. Я на кухне была, услышала звук. Прибежала — она на полу. Не может говорить, только глаза…
— Ты молодец. Быстро среагировала.
— Я так испугалась, Лёша. Думала — всё. Думала — умирает.
— Не умирает. Слышишь? Она сильная. И ты сильная.
Оксана прижалась к нему. Слёзы текли — не остановить.
— Я не знаю, что делать. Если она… если с ней что-то…
— Тише. Не думай об этом. Ждём врача.
Врач вышел через два часа. Женщина лет пятидесяти, в очках, халат мятый.
— Вы дочь Гусевой Валентины Ивановны?
— Да. Как она?
— Стабильна. Инсульт подтвердился — геморрагический, небольшой очаг в левом полушарии. Сейчас в реанимации. Прогноз… осторожный.
— Что это значит?
— Значит — ждём. Следующие сорок восемь часов — критические. Если переживёт без осложнений — есть шанс на восстановление. Частичное.
— Частичное?
— Полностью восстановиться после двух инсультов… маловероятно. Но ходить, говорить — возможно. При хорошей реабилитации.
Оксана кивала. Слова долетали как сквозь вату.
— Можно к ней?
— Пока нет. Завтра, если состояние позволит. Оставьте телефон — позвоним, если что-то изменится.
Оставила. Врач ушла.
Лёша стоял рядом. Молча.
— Два дня, — сказала Оксана. — Два дня ждать.
— Я буду с тобой.
— А работа? А Полина?
— Разберусь.
— Лёша…
— Оксан. — Он взял её лицо в ладони. — Я не оставлю тебя. Слышишь? Что бы ни случилось — я рядом.
Она смотрела в его глаза. Серые, тёплые, надёжные.
— Почему ты такой? — прошептала.
— Какой?
— Хороший.
Он улыбнулся грустно.
— Потому что люблю тебя. Разве непонятно?
***
Домой она не поехала. Сидела в больнице — в коридоре, на стуле. Лёша принёс кофе из автомата, бутерброды из буфета. Она не ела — не могла.
К вечеру позвонила Светке.
— Алло? Оксан? Что случилось?
— Мама в больнице. Второй инсульт.
Пауза.
— Господи… Когда?
— Сегодня утром.
— Как она?
— В реанимации. Говорят — критические два дня.
Светка молчала. Потом:
— Я приеду. Завтра. С утра.
Оксана чуть не выронила телефон.
— Правда?
— Правда. Отпрошусь с работы. Генка посидит с детьми.
— Свет…
— Держись там. Я приеду.
Гудки.
Оксана смотрела на телефон. Светка приедет. Впервые за всё время — по-настоящему приедет.
— Хорошие новости? — спросил Лёша.
— Сестра приедет. Завтра.
— Это хорошо.
— Да. Хорошо.
***
Ночью он увёз её домой — силой почти. «Тебе надо поспать. Хоть пару часов».
В квартире — тихо, пусто. Материна комната — дверь открыта, кровать смята. На полу — тапочка, одна.
Оксана подняла, поставила к стене.
— Хочешь, останусь? — спросил Лёша.
— А Ирина?
— Сказал, что на работе. Срочный проект.
— Врёшь ей.
— Да.
— Из-за меня.
— Из-за нас.
Она посмотрела на него. Усталого, небритого, с красными глазами. Весь день с ней. Без вопросов, без упрёков.
— Останься, — сказала.
Они лежали на диване в гостиной. Одетые, рядом. Он обнимал её, она слушала его сердце.
— Лёш?
— Да?
— Ты хотел что-то сказать. Сегодня. После недели.
Он помолчал.
— Это может подождать.
— Нет. Скажи. Мне надо знать.
Пауза. Его рука гладила её волосы.
— Я решил уйти от Ирины, — сказал тихо. — Поговорю с ней. После… после того, как с твоей мамой всё решится. Не хочу сейчас, когда у тебя и так…
— Лёша.
— Что?
— Ты уверен?
— Да. Эта неделя… я много думал. О нас с ней, о Полине, о тебе. И понял — так больше нельзя. Жить во лжи, притворяться. Ни ей не честно, ни мне.
— А Полина?
— Полина — моя дочь. Всегда будет. Развод не изменит этого. Я буду рядом, буду видеться. Но жить с человеком, которого не любишь, только ради ребёнка — это тоже ложь. Она вырастет и поймёт. Лучше честные родители порознь, чем несчастные вместе.
Оксана молчала. Слёзы снова — но другие. Не от страха. От чего-то большого, тёплого.
— Я люблю тебя, — сказала.
— Я тебя тоже. Давно. Всегда.
Они лежали в темноте. За окном — ночь, огни, чья-то жизнь.
Мать в реанимации. Лёша рядом. Всё рушится — и всё строится заново.
— Спи, — сказал он. — Завтра трудный день.
— Знаю.
— Я буду здесь. Когда проснёшься.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она закрыла глаза. И впервые за долгое время — уснула спокойно.
