Январь выдался морозным. Минус двадцать, минус двадцать пять. Оксана выходила из дома только по необходимости — аптека, магазин, поликлиника. И к нему.
Они виделись каждую неделю. Иногда — дважды. Лёша находил время: обеденный перерыв, вечер после работы, суббота, пока Полина на танцах. Час, два, иногда три. Кафе, машина, набережная — хоть и холодно, но там никого нет.
Зоя Михайловна выручала. Приходила посидеть с матерью, не спрашивая зачем и куда. Только смотрела понимающе и говорила: «Иди, деточка. Погуляй».
Мать тоже не спрашивала. Или делала вид.
***
Пятнадцатое января. Кафе на окраине — маленькое, полупустое. Здесь их точно никто не увидит.
Лёша сидел напротив, грел руки о чашку. Щёки красные от мороза, на ресницах — растаявшие снежинки.
— Замёрзла? — спросил.
— Немного.
Он потянулся через стол, взял её руки в свои. Тёплые, большие. Она не отняла.
— Так лучше?
— Да.
Они сидели молча. Смотрели друг на друга. За окном — метель, белая круговерть.
— Оксан, — сказал он тихо. — Я должен тебе сказать кое-что.
— Что?
— Я… — он замолчал. Сжал её пальцы крепче. — Я не знаю, что делаю. Понимаешь? Прихожу домой — думаю о тебе. Ложусь спать — думаю о тебе. Просыпаюсь — и первое, что хочу — увидеть тебя.
У неё перехватило дыхание.
— Лёша…
— Подожди. Дай скажу. — Он смотрел ей в глаза. — Я женат. У меня дочь. Я не имею права… ничего не имею права. Но я не могу перестать. Не могу не думать. Не могу не хотеть быть рядом.
Она молчала. Сердце билось где-то в горле.
— Это неправильно, — сказала наконец. — Мы оба знаем.
— Знаем.
— И что делать?
— Не знаю.
Пауза. Официантка прошла мимо, глянула на них. Лёша отпустил её руки.
— Может, нам надо… — Оксана не договорила.
— Перестать видеться?
— Да.
Он смотрел на неё долго. Потом покачал головой.
— Не смогу.
— Я тоже.
Вот и всё. Сказано. Вслух.
***
После кафе он подвёз её домой. Остановился у подъезда, заглушил мотор.
— Спасибо, — сказала она, взявшись за ручку двери.
— Оксан.
Она обернулась.
Он смотрел на неё — серьёзно, без улыбки. Потом поднял руку, провёл пальцами по её щеке. Легко, едва касаясь.
Она замерла. Не дышала.
— Ты красивая, — сказал тихо. — Я хотел сказать это ещё в школе. Не решился тогда. Дурак был.
— Мы оба были.
— Да. Оба.
Его рука всё ещё на её щеке. Тёплая. Она повернула голову, прижалась губами к его ладони. На секунду. На вечность.
Потом отстранилась.
— Мне надо идти.
— Знаю.
— Пока.
— Пока.
Она вышла из машины. Не оглядываясь, дошла до подъезда. Только там обернулась — он всё ещё стоял. Махнул рукой. Уехал.
Оксана прислонилась к холодной стене. Сердце колотилось. Губы горели — там, где касались его ладони.
Что она делает? Что они делают?
Не знала. Не хотела знать.
***
Вечером переписка.
Лёша: «Доехал. Всё думаю о сегодняшнем».
«Я тоже».
«Оксан, я серьёзно. Я схожу с ума по тебе. Это больше, чем просто… не знаю, как назвать».
Она смотрела на экран. Пальцы дрожали.
«Я знаю. У меня так же».
«Что нам делать?»
Хороший вопрос. Правильного ответа нет.
«Не знаю. Жить дальше? День за днём?»
«А если не смогу? Если захочу большего?»
Большего. Что это значит? Уйти от жены? Быть вместе? По-настоящему?
«Лёша, ты женат».
«Я несчастлив».
«Это не одно и то же».
Долгая пауза. Три точки — он печатает. Потом исчезают. Снова появляются.
«Ты права. Прости. Не хочу давить».
«Ты не давишь».
«Тогда что?»
Она думала. Долго.
«Я боюсь».
«Чего?»
«Всего. Что это разрушит тебя, твою семью. Что я стану той, кем никогда не хотела быть. Что однажды ты пожалеешь».
«Не пожалею».
«Ты не можешь знать».
«Могу. Я ждал тебя двадцать лет. Сам не понимал — а ждал».
Двадцать лет. Со школы. Она тоже? Ждала? Не знала тогда — но, может, поэтому ничего не складывалось? Ни с Антоном, ни с Вадимом. Потому что где-то внутри — он. Лёша с третьей парты.
«Я тоже ждала», — написала.
«Правда?»
«Правда».
«Тогда мы разберёмся. Как-нибудь. Вместе».
Вместе. Красивое слово. Страшное слово.
«Спокойной ночи, Лёш».
«Спокойной ночи. Я думаю о тебе».
«Я тоже».
***
Февраль. Холода отступили, зато посыпал снег — каждый день, заметая дороги.
Они виделись уже не раз в неделю — чаще. Обедали вместе, когда он мог вырваться. Гуляли по вечерам, когда Ирина была на работе. Сидели в машине, разговаривали часами.
Однажды он взял её за руку — и не отпускал весь вечер. Просто держал. И этого было достаточно.
Однажды она положила голову ему на плечо — в машине, на набережной, глядя на замёрзшую Волгу. Он обнял её. Молча. Долго.
Они не целовались. Не переходили черту. Но черта становилась всё тоньше.
Двадцать третье февраля. День защитника Отечества. Лёша написал утром:
«С праздником меня, что ли?)»
«С праздником! Ты защитник?»
«Ну, в армии служил. Считается?)»
«Считается. Подарок хочешь?»
«Хочу».
«Какой?»
«Увидеть тебя».
Она улыбнулась.
«Когда?»
«Сегодня. В семь. На нашем месте».
Наше место. Набережная, скамейка у старого фонаря. Летом там красиво. Зимой — пусто и холодно. Но это их место.
«Буду».
Зоя Михайловна пришла в половине седьмого.
— Опять гулять?
— Ненадолго.
— Иди-иди. — Соседка улыбнулась. — Мама поела, спокойная. Посижу с ней.
— Спасибо. Вы меня спасаете.
— Да брось. Вижу, что тебе это нужно. Глаза другие стали. Живые.
Оксана смутилась. Так заметно?
— Я ничего такого…
— Деточка, — Зоя Михайловна положила руку ей на плечо. — Я не слепая. И не осуждаю. Ты заслуживаешь счастья. Все заслуживают.
Глаза защипало.
— Спасибо.
— Иди. Не опаздывай.
На набережной — никого. Снег, фонари, тишина. Волга — белая, застывшая.
Лёша ждал у скамейки. В руках — что-то красное. Она подошла ближе.
Роза. Одна. Красная.
— Это тебе, — сказал. — Дурацкий подарок, знаю. Но хотел что-то… живое.
Она взяла розу. Пальцы в перчатках, но всё равно чувствовала — холодная, свежая.
— Спасибо. Она красивая.
— Не как ты.
Она засмеялась.
— Лёша, это было ужасно банально.
— Знаю. — Он улыбнулся. — Но правда.
Они стояли друг напротив друга. Снег падал на волосы, на плечи. Вокруг — пустота, тишина.
— Оксан, — сказал он тихо. — Можно я тебя поцелую?
Время остановилось. Она смотрела в его глаза — серые, тёплые, близкие.
— Лёша, мы же…
— Знаю. Нельзя. Неправильно. Но я больше не могу. Два месяца — каждый день думаю. Каждую ночь. Мне надо знать. Хоть раз.
Она молчала. Сердце рвалось из груди.
Он поднял руку, снял перчатку. Коснулся её щеки — тёплыми пальцами, нежно.
— Если скажешь нет — уйду. Не буду больше. Понимаю.
Она смотрела на него. На губы, на глаза, на снежинки в волосах.
Сказать «нет». Уйти. Спасти его семью, его дочь, себя от боли.
Или…
— Да, — прошептала.
Он наклонился. Его губы — холодные сначала, потом тёплые. Мягкие. Нежные.
Она закрыла глаза.
Мир исчез. Остались только они — двое на пустой набережной, снег вокруг, и этот поцелуй, которого они ждали двадцать лет.
Когда они оторвались друг от друга — целую вечность спустя — он прижал её к себе. Крепко, как будто боялся отпустить.
— Я люблю тебя, — сказал в её волосы. — Кажется, всегда любил.
Она плакала. Сама не заметила, когда начала.
— Я тоже, — прошептала. — Тоже.
Они стояли так — обнявшись, на холоде, на ветру. И было тепло.
***
Домой она вернулась в десять. Зоя Михайловна ушла, мать спала. Роза стояла в стакане с водой на кухонном столе.
Оксана смотрела на неё. Красная на белом.
Что она натворила? Поцеловала женатого мужчину. Сказала «люблю». Переступила черту, которую клялась не переступать.
Но внутри — не раскаяние. Внутри — тепло. Как будто что-то, что было мёртвым долгие годы, наконец ожило.
Телефон.
Лёша: «Спасибо за сегодня. Это был лучший праздник в моей жизни».
Она улыбнулась сквозь слёзы.
«И в моей».
«Я серьёзно, Оксан. Я разберусь. С Ириной, со всем. Мне нужно время. Но я разберусь».
«Не надо ничего ломать из-за меня».
«Не из-за тебя. Ради себя. Ради нас».
Нас. Это слово теперь существовало. Они — «мы».
«Спокойной ночи, Лёш».
«Спокойной ночи, любимая».
Любимая. Впервые в жизни — это слово было правдой.
Она легла спать. Сны были добрыми.
А утром — всё как обычно. Мать, таблетки, завтрак, тишина.
Но внутри — музыка. Впервые за долгие месяцы.
