Глава 3. Алиса
Сквер у Савёловской был маленький — несколько лавочек, клумба с петуниями, детская площадка с горкой и качелями. Игорь пришёл на пятнадцать минут раньше. Сел на лавочку, смотрел на играющих детей.
Год назад он держал Алису на руках. Крохотную, красную, с закрытыми глазками. Она пахла молоком и чем-то ещё — детским, неуловимым. Он думал тогда: вот оно, новое начало. Новая семья. Новая жизнь.
А потом — Дубай, работа, ссоры с Кариной, её молчание, её звонки кому-то другому. И однажды утром — чемоданы в прихожей.
— Игорь?
Он поднял голову. Карина стояла перед ним — в светлом платье, с коляской. За ней — мужчина. Высокий, тёмные волосы, очки в тонкой оправе. Сергей.
— Привет.
— Привет. — Карина кивнула на коляску. — Вот, Алиса.
Игорь встал, подошёл. В коляске сидела девочка — большеглазая, с тёмными кудряшками, в розовом комбинезоне. Смотрела на него серьёзно, без улыбки.
— Привет, малышка.
Алиса не ответила. Отвернулась, потянулась к Карине.
— Она чужих боится, — сказала та. — Ничего личного.
Чужих. Он — чужой. Для собственной дочери.
— Можно её подержать?
Карина переглянулась с Сергеем. Тот стоял чуть в стороне, руки в карманах. Лицо нечитаемое.
— Попробуй. Только если заплачет — отдашь.
Игорь наклонился, взял Алису на руки. Она была тяжелее, чем он помнил. Тёплая, живая. Пахла — чем-то детским, шампунем, печеньем.
— Алиса, это папа. Помнишь папу?
Девочка смотрела на него. Губы задрожали.
— Ма-ма…
— Я здесь, солнышко. — Карина шагнула ближе. — Всё хорошо.
Алиса потянулась к ней, заёрзала. Игорь отдал — не было сил удерживать плачущего ребёнка.
— Ничего, — сказала Карина, укачивая дочь. — Она привыкнет. Надо просто чаще видеться.
— Я хочу. Ты знаешь.
— Знаю. Поэтому мы здесь.
Сергей кашлянул. Подошёл ближе.
— Может, обсудим график?
Голос — ровный, деловой. Как на переговорах. Игорь посмотрел на него: лицо спокойное, глаза холодные.
— Давай обсудим.
Они сели на лавочку — Карина с Алисой на коленях, Игорь напротив, Сергей рядом с Кариной. Треугольник. Неудобный, напряжённый.
— Я думал — раз в неделю, — сказал Игорь. — По выходным.
— Каждые выходные? — Сергей приподнял бровь. — Мы тоже планируем свою жизнь.
— Она моя дочь.
— Биологически — да. Но растим её мы. — Он подался вперёд. — Ты год жил в Дубае, звонил раз в месяц. А теперь — «хочу видеться каждую неделю»?
— Я признаю, что был недостаточно вовлечён. Но теперь я здесь.
— Пытаться мало. — Сергей встал. — Алиса — ребёнок. Не игрушка. Если хочешь быть в её жизни — будь стабильно. Не по настроению.
— Я понял.
— Суббота. С двенадцати до трёх. Здесь. Карина будет рядом.
— Под присмотром?
— Пока — да.
Игорь хотел возразить. Но посмотрел на Алису — она снова играла с какой-то игрушкой, забыла про взрослых — и промолчал.
— Хорошо.
— Тогда до субботы. — Сергей взялся за ручку коляски. — Карин, пойдём?
— Сейчас. — Она подошла к Игорю, остановилась рядом. — Он не плохой. Просто… защищает.
— Кого?
— Алису. Меня. Нас.
— От меня?
— От всего. — Карина помолчала. — Игорь, я не жалею, что ушла. Но я не хочу, чтобы Алиса росла без отца. Настоящего отца. Если ты готов им быть — я дам тебе шанс. Если нет — лучше уйди сразу. Чем позже, тем больнее.
— Я готов.
— Посмотрим.
Она ушла — к Сергею, к коляске, к своей новой жизни. Игорь смотрел им вслед. Алиса выглянула из-за бортика, помахала рукой — непонятно кому, просто так.
Он помахал в ответ.
—
Вечером позвонила мать.
— Как прошло?
— Нормально. Алиса не узнала. Заплакала на руках.
Пауза.
— Она маленькая. Дети забывают быстро.
— Я знаю. Буду видеться раз в неделю. Под присмотром.
— Это уже что-то.
— Это унизительно.
— Это заслуженно. — Голос матери стал жёстче. — Ты год был в Дубае. Год, Игорь.
— Мам, я знаю.
Тишина. Долгая.
— Приезжай завтра. Поужинаем.
— Правда?
— Правда. Но не жди тёплого приёма.
— Я понимаю.
—
На следующий день он поехал в Люберцы. Та же электричка, те же станции, тот же путь, что в детстве. Только тогда он ехал домой. А теперь — в гости.
Мать открыла сразу — будто ждала у двери.
— Заходи.
Квартира пахла едой. Котлеты, картошка — он узнал запах. Детство, школа, возвращение домой голодным.
— Руки мой, садись.
Они сели за стол — друг напротив друга. Как неделю назад, когда он приезжал без приглашения. Но сегодня — другое. Сегодня его позвали.
— Ешь.
Он ел. Котлеты — как в детстве, с хлебом, с горчицей. Картошка — жареная, с корочкой. Мать смотрела, не притрагиваясь к своей тарелке.
— Вкусно, — сказал он.
— Знаю.
— Мам…
— Что?
— Почему ты позвала?
Она помолчала. Взяла вилку, поковыряла картошку.
— Потому что ты мой сын. И я… — Она запнулась. — Я злюсь на тебя. Очень. Но не могу смотреть, как ты мучаешься.
— Я не мучаюсь.
— Мучаешься. Я вижу. — Она подняла глаза. — Ты вернулся разбитый. Без работы, без семьи, без дома. И пытаешься склеить то, что сам разбил. Это… — Она искала слово. — Это больно. Даже смотреть больно.
— Мне тоже больно.
— Знаю. Поэтому и позвала.
Они ели молча. За окном темнело — июньский вечер, длинный, светлый.
— Как Марина? — спросила мать.
— Нормально. Андрей у неё.
— Я знаю. Хороший человек.
— Ты с ним знакома?
— Конечно. Он приезжает на выходные, иногда чаще. Тёма его обожает. Даша приняла. Не сразу, но приняла.
— А ты?
— Что — я?
— Ты его одобряешь?
Мать отложила вилку.
— Я одобряю то, что Марина счастлива. Впервые за долгое время. И если Андрей — причина этого счастья, то да. Одобряю.
— А я?
— Что — ты?
— Меня ты не одобряла. Когда я был с ней.
— Ты не делал её счастливой. — Мать сказала это спокойно, без злости. — Ты делал её удобной. Это разное.
Игорь опустил глаза. Тарелка — почти пустая. Котлета, недоеденная картошка.
— Я был плохим мужем.
— Был.
— И плохим отцом.
— Тоже.
— Но я хочу исправить.
— Знаю. — Мать встала, собрала тарелки. — Вопрос — сможешь ли.
— Смогу.
— Это слова.
— Тогда что мне делать? — Он тоже встал. — Ты говоришь — делами. Я пытаюсь! Поехал к детям — Даша не вышла. Поехал к Алисе — она меня не узнала. Прихожу к тебе — ты смотришь так, будто я… Не знаю. Преступник какой-то.
— Ты не преступник. — Мать обернулась от раковины. — Ты просто человек, который наделал ошибок. Много. И теперь — расплачивается.
— Сколько ещё расплачиваться?
— Столько, сколько нужно. — Она вытерла руки полотенцем. — Игорь, ты хочешь быстрых результатов. Пришёл, извинился — и всё простили. Так не работает. Доверие строится годами, а разрушается — за секунду. Ты разрушил. Теперь — строй заново.
— Годами?
— Может, меньше. Может, больше. Зависит от тебя.
Он сел обратно за стол. Руки — на коленях, голова опущена.
— Мам, я устал.
— Я тоже.
— Тогда почему ты продолжаешь?
— Что продолжаю?
— Помогать. Марине, детям. Каждый день.
Мать подошла, села рядом.
— Потому что они — моя семья. И ты — тоже. Как бы я ни злилась.
— Но ты злишься.
— Злюсь. — Она кивнула. — И буду злиться ещё долго. Но это не значит, что я тебя не люблю.
— Правда?
— Правда. — Она положила руку ему на плечо. — Ты мой сын, Игорь. Единственный. Я тебя люблю — всегда любила и буду любить. Но любовь — это не слепота. Я вижу, что ты сделал. И не могу притвориться, что не вижу.
— Тогда что мне делать?
— То, что делаешь. Приходить к детям. Звонить. Быть рядом. И — главное — не сдаваться. Даже когда больно. Даже когда кажется, что бесполезно.
— А если правда бесполезно?
— Тогда узнаешь. Но не сейчас. Сейчас — рано сдаваться.
Она сжала его плечо — крепко, по-матерински.
— Чай будешь?
— Буду.
Она встала, включила чайник. Обычное движение, обычный звук. Дом. Мать. Чай.
Может, и правда — не всё потеряно.
—
Поздно вечером, перед уходом, мать сказала:
— В субботу — к Алисе?
— Да.
— Я могу поехать с тобой. Если хочешь.
Игорь посмотрел на неё.
— Зачем?
— Карина меня знает. Доверяет. Может, с бабушкой Алиса не будет так бояться.
— Ты… Ты сделаешь это?
— Для внучки — да. — Мать помолчала. — И для тебя тоже. Немного.
Он обнял её — первый раз за полтора года. Она не отстранилась. Стояла, позволяла себя обнимать.
— Спасибо, мам.
— Не благодари. Делай.
Он вышел в тёмный вечер. До электрички — двадцать минут.
Суббота. Алиса. Мать рядом.
Маленький шаг. Но — шаг.
