— Светочка, доченька моя… Прости меня, родная. Я перед тобой на коленях стою! — всхлипывала Наталья Игоревна, опустившись прямо на грязный пол коммунальной кухни. Света молча смотрела на эту знакомую до боли картину.
— Мама, ну пожалуйста! Я же твоя дочь! — голос Ирины Викторовны дрожал от сдерживаемых слёз, а колени её джинсов уже покрылись больничной пылью. Наталья смотрела на преклонившую колени женщину и чувствовала, как что-то окончательно ломается внутри неё.
— Мама, где мой торт?! — крик Ирины разнёсся по всему дому, заставив вздрогнуть даже соседскую собаку за стеной. — Я же говорила — хочу трёхъярусный с розочками! Лена тихо прикрыла дверь своей комнаты и переглянулась с Макаром, который сидел на её кровати с ноутбуком.
Маша с облегчением собирала вещи. Она была готова уйти куда угодно — хоть на вокзал, лишь бы подальше от опостылевшего мужа и этого… ребёнка. Своего сына она никогда не называла по имени. Годовалый Миша не вызывал у неё ни капли умиления.
Тамара Ивановна любила тишину своей квартиры. В свои шестьдесят пять лет она научилась ценить покой, который приходил с одиночеством. Никто не хлопал дверьми, не включал громко телевизор, не оставлял грязную посуду в раковине.
— Тятя, а зачем дядя Петя так громко кричал? Ему больно было? Маленькая Аленка вертелась на коленях у Прокофия Степановича, пытаясь дотянуться до его седой бороды, которую старик всегда аккуратно заплетал в косичку. —
– Мама, ты что творишь? – Алена стояла в дверях родительской спальни, не веря своим глазам. – Зачем ты все это выбрасываешь? Галина Ивановна, не оборачиваясь, продолжала складывать в черные мусорные пакеты одежду покойного мужа. – Незачем хлам держать. Место занимает только. – Какой хлам?
