Вода в раковине ординаторской была ледяной. Вера закрыла кран и устало оперлась о кафель. Отражение в зеркале показывало бледное лицо и глубокие тени под глазами. Ночная смена выдалась суетливой, но главная беда пришла утром, вместе со звонком кардиолога из интерната.
Дождь в тот день лил сплошной стеной. Он безжалостно смывал краски с мира, превращая его в серое, размытое пятно за мокрым стеклом автомобиля. Полине было десять лет, когда пронзительный визг тормозов разорвал эту серую пелену.
— Пятая колонка. И побыстрее, пожалуйста. Я тороплюсь. Полина подняла взгляд от монитора кассового аппарата. Перед ней стояла классическая представительница породы «я хозяйка жизни, а вы обслуживающий персонал».
Галина Семёновна стояла посреди кухни как стог сена в грозу — высокая, чёрноволосая, раскалённая до самых кончиков пальцев. Руки в боки, глаза сощурены, и от каждого её слова в оконном стекле, кажется, дрожала рябина, что росла у забора уже лет тридцать и всякое повидала.
— Мам, он сделал предложение. Я перестала тереть и без того до блеска отмытую чугунную сковородку и медленно обернулась. Алине было двадцать четыре, но сейчас, с этим растрёпанным пучком на макушке, в растянутой серой футболке с выцветшим принтом, она выглядела на шестнадцать.
— Вадик, чем кормить детей на ужин? — В смысле? Холодильник же полный был, — он даже не отвернулся от экрана телевизора, где по зелёному полю суетливо бегали крошечные фигурки футболистов. — Был. Вчера.
Дышал Дом старым, прогретым деревом, яблочной сушнёй да корицей. Жил он своей неспешной, глубокой жизнью, скрипел по ночам половицами, словно вздыхал, вспоминая времена былые. Смотрела Евдокия в окно, где солнце вечернее вязло в кронах вишневых, и руки
