Субботнее утро началось с того, что пригорела каша. Анна схватила кастрюлю — и тут же отдёрнула руку. В дверь звонили. Настойчиво. — Дим! Открой кто-то! — крикнула она, засовывая обожжённый палец под холодную воду. Муж прошлёпал в прихожую, загремел замками. И замер. — Мам?
Марина стояла у окна нотариальной конторы и смотрела на мокрый апрельский асфальт. В руках у неё дрожал конверт с документами — бабушкино наследство. Двухкомнатная квартира в центре и вклад, на который можно было бы жить не работая года три.
Анна стояла у окна и смотрела, как мокрый снег прилипает к стеклу. За спиной гремели коробки — Николай собирал вещи. Она не оборачивалась. Знала: если посмотрит на него сейчас, то или заплачет, или скажет что-то непоправимое.
Игорь стоял у окна, спиной ко мне. Февральский снег падал за стеклом крупными хлопьями, оседая на подоконнике. В детской спал Артем — я только что два часа укладывала его, массируя спазмированные мышцы. — Сколько можно?
Марина стояла в дверях собственной квартиры, и мир вокруг неё рассыпался на мелкие осколки — каждый отражал искажённую реальность, в которой четырнадцать лет её жизни оказались иллюзией. Ключ в её ладони был холодным, как прикосновение смерти, как поцелуй
Утреннее солнце скользило по стеклу, бросая на пол геометрические тени. Марина наблюдала за мужем через окно — его движения отличались той выверенной точностью, которая одновременно успокаивала и тревожила.
Галина Викторовна узнала о существовании Павла ровно за три минуты до того, как возненавидела его всей душой. Это был своеобразный рекорд даже для неё — женщины, способной составить исчерпывающее мнение о человеке по тому, как он держит вилку или завязывает шнурки.
