Запах въелся в поры. Сладковатый, тяжелый дух немытого старческого тела, камфоры и застоявшейся мочи бил в нос еще на лестничной клетке, стоило Анне повернуть ключ в массивной, обитой коричневым дерматином двери.
Анна стянула влажные от мартовского снега сапоги, бросила на пуфик дешевую сумку. Спина ныла. Весь день за компьютером, потом сорок минут в душном, тряском пазике. А теперь начиналась вторая смена. Настоящая.
— Анька? — раздался из глубины квартиры дребезжащий, скрипучий голос. — Ты там уснула в коридоре?
Она машинально поправила волосы, натянула на лицо дежурную, вымученную улыбку.
— Иду, дядь Миш. Автобус задержался, пробки.
В комнате на полную громкость орал телевизор — шли новости. Дядя Михаил лежал поверх скомканной простыни. Сухой, желчный, с цепкими, выцветшими глазками, которые ничего не упускали. Ему было восемьдесят два. Ноги отнялись полтора года назад после инсульта, но разум остался ясным, а характер — железным и беспощадным. Эта квартира — просторная «сталинка» в центре города, с высокими потолками и скрипучим дубовым паркетом — была его королевством. А он в ней — парализованным, но полновластным тираном.
— Утку давай, — скомандовал он вместо приветствия. — И перестели. Крошки колются. Вчера хлеб жевала над кроватью?
Анна молча достала из-под кровати судно. Потом подоткнула края свежей пеленки, приподняла его сухое, но неожиданно тяжелое, обмякшее тело. От него пахло кисло и горько. Рутина ухода давно лишила их отношения всякой стеснительности. Смена памперса. Обтирание влажной губкой. Обработка пролежней камфорным спиртом. Он кряхтел, недовольно дергал острым плечом.
— Руки ледяные. Чего ты меня как покойника мнешь?
— Нормальные руки, дядь Миш. Вода теплая.
— Теплая, — ядовито передразнил он. — Все вы ждете, когда я остыну.
Она промолчала, стягивая резиновые перчатки. Спорить было бесполезно, да и сил не оставалось. Анна пошла в ванную, долго мыла руки с хозяйственным мылом, глядя в зеркало на свое серое, осунувшееся лицо. Ей было сорок два, но глубокие тени под глазами и преждевременная седина на висках накидывали сверху еще лет десять. Ни мужа, ни детей. Только работа, съемная однушка на окраине и этот ежедневный крест.
Когда она вернулась в комнату, дядя Михаил вдруг затих. Телевизор бубнил про курс валют. Старик посмотрел на нее снизу вверх, прищурившись, и его лицо странным образом смягчилось.
— Устала, Анечка?
Она сглотнула жесткий комок в горле.
— Устала.
— Потерпи, — его сухая, покрытая старческой гречкой ладонь легла ей на запястье. Пальцы с толстыми желтыми ногтями впились в кожу. — Потерпи, девка. Вот помру — квартира твоя будет. Заживешь. Продашь свою конуру съемную, обои тут переклеишь. Мужика, может, найдешь, пока совсем не сморщилась. Я же все вижу, Аня. Кто за мной говно гребет, а кто только по большим праздникам звонит. Все тебе оставлю. Только не бросай старика.
И Анна верила. Эти слова были ее ежедневной анестезией. Они оправдывали стертые в кровь пятки, отсутствие выходных, отмененные свидания, пустой холодильник дома и хронический недосып. Эта квартира стала для нее не просто жильем. Она стала синонимом будущего. Будущего, которое обязательно наступит, когда закончится этот липкий, бесконечный день сурка.
В кармане ее кофты завибрировал мобильный. На экране высветилось: «Верка». Анна вышла на кухню, прикрыв за собой дверь, и нажала «ответить».
— Анютик, привет! — голос младшей сестры звенел бодростью и какой-то суетливой радостью. На фоне кто-то визжал — дети. — Как вы там? Как дядя Миша?
— Нормально. Помыла вот. Покормить надо.
— Ой, ты моя героиня! — с чувством, почти театрально выдохнула Вера. — Я бы так не смогла, честно. У тебя просто ангельское терпение! Слушай, я хотела на выходных заскочить, бульона привезти, но тут у Игоря мать из деревни приезжает. Плюс у Тёмки соревнования по дзюдо, а у Машки опять сопли рекой. Закрутилась совсем! Ипотека эта еще душит, Игорь на двух работах пашет, света белого не видим…
Вера всегда умела жаловаться так, что ей парадоксальным образом хотелось посочувствовать, несмотря на то, что у нее была полноценная семья, машина и своя трешка в новостройке.
— Ничего, Вер. Сиди с детьми. Я справлюсь.
— Ты святая, Ань! Целуй дядю Мишу. На следующей неделе точно вырвусь, обещаю!
Короткие гудки. Анна положила телефон на липкую клеенку кухонного стола. «Точно вырвется». В прошлом месяце тоже вырывалась. Приехала на сорок минут, громко поахала, привезла зефир, который дяде строжайше запрещен из-за диабета, попила чаю и умчалась, благоухая дорогими духами.
Анна включила газ под старым эмалированным чайником.
Почему она не просила дядю оформить дарственную прямо сейчас? Или хотя бы показать завещание? Подруги на работе давно крутили пальцем у виска: «Анька, ты дура. Требуй бумагу, пока он в уме!». Но от одной мысли об этом Анну бросало в жар. Это же стыдно. Как стервятница. Стоять над больным, беспомощным стариком и требовать отписать квадратные метры. Мы же семья. Родная кровь. Он же обещал, глядя прямо в глаза. Дядя Миша человек тяжелый, желчный, но справедливый. Если заикнуться про нотариуса — решит, что она только из-за выгоды тут корячится. Обидится, замкнется. Нет, нельзя марать свой долг меркантильностью. Надо просто делать свое дело по совести. Совесть всегда вознаграждается.
Она разогрела на плите жидкую овсянку. Налила в чашку компот из сухофруктов.
— Дядь Миш, давай кушать.
Она кормила его с ложечки. Вытирала подбородок бумажной салфеткой. Потом мыла посуду, остервенело терла старую чугунную раковину «Пемолюксом», пытаясь заглушить скребущее чувство тревоги. Выносила на помойку мусорное ведро, туго набитое использованными пеленками и пустыми упаковками от таблеток.
К себе на окраину она возвращалась после десяти вечера. В пустом троллейбусе спала, прислонившись горячим лбом к холодному, дребезжащему стеклу. Дома пила пустой чай, тупо смотрела в стену с отклеивающимися обоями и ложилась в холодную постель. Завтра вставать в шесть.
Но квартира будет ее. Надо только еще немного потерпеть.
Дядя Михаил умер в четверг, под утро.
Анна поняла это еще в коридоре, когда снимала куртку. В квартире стояла густая, неестественная тишина. Не орал телевизор, не скрипела панцирная сетка кровати, не раздавалось привычного хриплого кашля. Только на кухне ровно и глухо дребезжал старый холодильник «Бирюса».
Она вошла в комнату, не разуваясь. Старик лежал на спине, запрокинув голову. Рот был полуоткрыт, обнажая потемневшие десны без протезов, а глаза смотрели в желтоватый потолок бессмысленно и стеклянно. Запах в спальне тоже изменился — к привычной кислой духоте примешался тяжелый, сладковатый душок остановившегося тела.
Анна не закричала и не заплакала. Она просто опустилась на табуретку рядом с кроватью и долго смотрела на заострившийся нос дяди. В голове было пусто. Никакого облегчения, о котором шептались бабы на работе, она не почувствовала. Только свинцовую, придавливающую к полу тяжесть.
Дальше всё закрутилось в тошнотворной карусели. Скорая. Равнодушный фельдшер с кардиографом. Участковый, брезгливо заполняющий протокол на краешке стола. Потом приехали крепкие ребята из ритуального агентства, деловито запаковали дядю Мишу в черный пластиковый мешок и унесли, гулко стуча ботинками по ступеням.
Организация похорон легла на Анну бетонной плитой. Выяснилось, что смерть — это очень дорого. Гроб, крест, копка могилы на мерзлом мартовском кладбище, транспорт, венки, справки. Отложенных денег не хватило даже на половину. Анна, сгорая от стыда, оформила кредитную карту прямо в приложении банка, стоя в коридоре морга.
Вера приехала только на само прощание. Она вышла из машины мужа в элегантном черном пальто, с аккуратно убранными волосами. На кладбище Вера плакала навзрыд, прижимая к лицу белоснежный платок, и тяжело опиралась на руку Игоря. Родственники со стороны покойной жены дяди Миши сочувственно качали головами: надо же, как младшая племянница убивается. Анна в это время стояла в стороне, в продуваемом насквозь пуховике, и тупо следила, чтобы могильщики ровно установили ограду. У нее слез не было. Глаза резало от недосыпа и ледяного ветра. На поминках в дешевом кафе Вера произнесла трогательную речь о том, каким светлым человеком был их дядя, выпила рюмку водки и засобиралась домой — у младшей дочки поднялась температура. Анна осталась расплачиваться с официантами.
Прошло три недели.
Анна каждый вечер после работы приезжала в пустую «сталинку». Она маниакально отмывала ее от запаха болезни. Сдирала старые обои, выкидывала пропахшие матрасы, драила паркет с хлоркой. Физический труд помогал не думать о долге по кредитке. Квартира постепенно светлела, дышала пустотой, и Анна впервые начала ощущать ее своей. Она мысленно расставляла здесь мебель, прикидывала, сколько будет стоить циклёвка полов. Это было ее выстраданное, честно заработанное будущее.
К нотариусу сестры пошли вместе. Контора находилась на первом этаже жилого дома, пахла пыльными папками, нагретым пластиком и дешевым кофе.
Они сидели в коридоре на жестких дерматиновых стульях. Анна нервно теребила ручку сумки. Вера постоянно смотрела в телефон, быстро печатая кому-то сообщения. Она казалась напряженной, но Анна списывала это на общую тягостную атмосферу.
— Проходите, — выглянула из-за двери полная женщина в строгих очках.
Кабинет был тесным. Нотариус долго шуршала бумагами, сверяла паспорта, стучала по клавиатуре, глядя в монитор. Гудел системный блок под столом. Анна сидела на краешке стула, чувствуя, как потеют ладони. Сейчас. Сейчас всё закончится. Она получит бумагу, выставит свою съемную конуру на окраине и начнет жить. Просто жить.
— Итак, — нотариус сняла очки и посмотрела на сестер поверх монитора. — Наследственное дело открыто. Завещание Михаила Петровича было составлено и заверено по всем правилам.
Она взяла в руки плотный лист с гербовой печатью.
— Я, нижеподписавшийся… находясь в здравом уме и твердой памяти… — монотонно зачитала женщина стандартные формулировки. Анна затаила дыхание. — …всё мое имущество, какое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, в чем бы таковое ни заключалось и где бы оно ни находилось, в том числе квартиру по адресу… завещаю своей племяннице…
Нотариус сделала короткую паузу, перевернув страницу.
— …завещаю своей племяннице, Смирновой Вере Николаевне.
В кабинете повисла звенящая тишина. Только за окном с ревом пронесся мусоровоз.
Анна моргнула. Один раз, другой. Смысл слов не доходил до мозга, застревая где-то на уровне барабанных перепонок.
— Простите, — голос Анны дрогнул, прозвучав жалко и тонко. — Вы, наверное, ошиблись. Там должно быть мое имя. Анна. Анна Николаевна. Я ухаживала за ним.
Нотариус сухо поджала губы, снова надевая очки.
— Я читаю то, что написано в документе, гражданочка. Единственной наследницей по завещанию является Вера Николаевна. Документ подписан лично наследодателем.
Анна медленно, словно во сне, повернула голову к сестре. Вера смотрела в пол. На ее щеках проступили неровные красные пятна, но сидела она прямо, вцепившись побелевшими пальцами в свой дорогой кожаный клатч.
— Вера? — одними губами спросила Анна. — Что это значит?
Вера не ответила, только нервно сглотнула.
— Скажите… — Анна снова повернулась к нотариусу, чувствуя, как внутри разрастается холодный, липкий ужас. — Какого числа составлено это завещание?
— Четырнадцатого октября прошлого года. Нотариус выезжал на дом.
Четырнадцатое октября.
В голове Анны с оглушительным щелчком встал на место недостающий кусок пазла. Октябрь. Обязательный бухгалтерский семинар в Казани. Она тогда умоляла начальство отпустить ее, но пригрозили увольнением. Пришлось ехать на три дня. Она звонила Вере, плакала в трубку, просила подменить ее, посидеть с дядей Мишей хотя бы по вечерам.
*«Не переживай, Анька, — щебетала тогда Вера по телефону. — Съезди, развейся. Я всё сделаю, мы с дядь Мишей отлично поладим!»*
И они поладили.
Анна вдруг с кристальной ясностью увидела, как всё было. Она вспомнила, как дядя ненавидел ее за строгость. За то, что она заставляла его пить горькие таблетки по часам, запрещала сладкое, чтобы не скакал сахар, переворачивала его, причиняя боль, чтобы не было пролежней. Для него она была надзирателем. Тюремщиком, от которого он зависел и которого втайне презирал за эту зависимость.
А потом приехала Вера. Веселая, легкая, пахнущая духами. Она наверняка привезла ему запрещенную пастилу, которую он так любил. Наверняка налила стопку коньяка «для сосудов». Сидела рядом, гладила по руке и сочувствовала: «Как же Анька вас мучает, дядь Миш. Разве так можно со старым человеком?».
И старик, одурманенный этой внезапной свободой, уязвленный своей немощью, решил отомстить. Отомстить Анне за каждую клизму, за каждую ложку пресной овсянки. Показать свою власть в последний раз. А Вера… Вера просто вовремя подсуетилась. Нашла нотариуса, привезла на машине, оплатила выезд на дом. Всё за те три дня, пока Анна сидела на лекциях в Казани, изводясь от тревоги за старика.
— Вам нужно подписать здесь, Вера Николаевна, — голос нотариуса прорвался сквозь ватную глухоту.
Вера поспешно взяла ручку. Рука у нее почти не дрожала.
Анна сидела неподвижно. Воздух в кабинете внезапно стал плотным, им было невозможно дышать. Грудь сдавило так, словно на нее положили мешок с цементом. Перед глазами поплыли черные круги. Три года. Три года выноса суден, бессонных ночей, растоптанной личной жизни. Кредит на похороны, который ей платить еще два года.
Она резко встала. Стул с грохотом отлетел назад, ударившись о стену. Нотариус недовольно поморщилась. Вера вздрогнула и наконец подняла глаза на сестру. В ее взгляде не было вины. Там был жесткий, холодный расчет и упрямая готовность защищать свое.
— Аня… — начала было Вера, но голос ее сорвался.
Анна не сказала ни слова. Она развернулась и вышла из кабинета, едва не снеся плечом дверной косяк. Ей нужно было на воздух. Немедленно. Иначе ее вырвет прямо здесь, на этот чистый, казенный линолеум.
Конец первой главы
Все события и персонажи этого рассказа являются вымышленными. Любое совпадение с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными событиями и названиями — абсолютно случайно.
