Глава 2. Пепел и соль
Тишина на ферме не была мирной. Она была тяжелой, как мокрая мешковина, и пахла пылью, которую подняли кони инквизиции. Изольда стояла на пороге, не в силах шевельнуться, пока последний отголосок стука копыт не растворился в вечернем мареве. Солнце окончательно скрылось за лесом, оставив после себя лишь кроваво-рыжую полосу, которая медленно выцветала, превращаясь в грязный пурпур.
Первым делом она почувствовала боль в ладони. Та самая заноза, которую она загнала, хватаясь за косяк, теперь пульсировала в такт сердцу. Изольда поднесла руку к глазам. Кожа вокруг тонкой щепки покраснела и надулась. Она стиснула зубы, ухватила край занозы ногтями и резко дернула. Маленькая капля темной, почти черной крови выступила на поверхность. Изольда слизнула ее — вкус был металлическим, соленым и противным.
— Ну вот и всё, — прохрипела она в пустоту двора. Голос показался ей чужим, надтреснутым.
Она обернулась и вошла в дом. Внутри пахло катастрофой. Стражники Ордена не просто искали улики — они метили территорию своей властью. Стол, за которым они с Веландом завтракали еще сегодня утром (казалось, это было в прошлой жизни), лежал на боку, одна из ножек была вывернута с мясом. Повсюду белела мука — они вспороли последний мешок, решив, видимо, что Веланд мог спрятать серп или окровавленную тряпку в зерне. Белая пыль осела на перевернутых скамьях, на щербатом полу, на остатках разбитых плошек.
Изольда сделала шаг, и под ее сапогом хрустнула керамика. Это была ее любимая миска, с синим ободком, которую отец привез из нижней долины на их свадьбу. Теперь это были просто острые черепки, перемешанные с мукой и грязью.
Живот снова потянуло. Ребенок внутри словно свернулся в тугой узел, пытаясь защититься от того холода, что исходил от матери. Изольда прижала ладонь к животу, чувствуя, как ткань платья натянулась на твердой, как камень, поверхности. — Тише ты… тише… — прошептала она, опускаясь на колени прямо в муку.
Ей нужно было убрать это. Сейчас же. Идея, что она будет спать в этом разгроме, казалась невыносимой. Она начала собирать черепки, не заботясь о том, что края режут пальцы. Каждое движение давалось с трудом. Позвоночник ныл, в поясницу будто вбили раскаленный гвоздь. Она ползала по полу, сгребая муку в кучу, и слезы — злые, скупые — наконец потекли по щекам, оставляя грязные дорожки на припыленном лице.
Она вспомнила лицо Веланда. Не того безумного, которого тащили в пыли, а того, что стоял у корыта. «Дышать без нее не могу». Каждое это слово теперь впивалось в нее глубже, чем страх перед Инквизицией. Он не просто изменил. Он принес в их дом смерть. Он привел сюда Морвейна. И всё ради чего? Ради рыжей травницы, которая теперь гниет с перерезанным горлом?
Изольда замерла, сжимая в руке крупный осколок миски. А что, если он действительно это сделал? Веланд всегда был вспыльчивым, но отходчивым. Но любовь… или то, что он принимал за любовь, могло превратить его в зверя. Она представила его руки — те самые, что гладили ее живот еще неделю назад, — сжимающими тупой серп. Представила, как он смотрит в глаза Элинар.
Тошнота подкатила к горлу внезапно и яростно. Изольда едва успела дотянуться до помойного ведра. Ее рвало желчью и горечью, пока в желудке не осталось ничего, кроме спазмов. Она вытерла рот подолом платья и привалилась спиной к стене. В доме становилось совсем темно.
Внезапно со двора донесся звук. Не конское ржание, а тихий, осторожный скрип колес и приглушенное фырканье старого ослика. Изольда напряглась, рука невольно потянулась к тяжелой кочерге, валявшейся у печи.
— Изольда? Ты там живая? — голос был скрипучим, как несмазанная петля. Силас. Сосед с дальней межи. Человек, который всегда появлялся там, где пахло легкой наживой или чужой бедой.
Изольда тяжело поднялась, опираясь на стену. Каждый сустав протестовал, но она заставила себя выйти на крыльцо. Силас стоял у своей телеги, переминаясь с ноги на ногу. Его маленькие глазки бегали по двору, жадно фиксируя печати Ордена на дверях амбара. Тяжелые восковые лепешки с оттиском меча и весов тускло блестели в наступающих сумерках.
— Чего надо, Силас? — Изольда вышла в свет затухающего неба, стараясь держаться прямо, несмотря на то, что ноги дрожали. — Да вот… слухи ходят, — Силас подошел ближе, обдавая ее запахом дешевого табака и немытого тела. — Говорят, Веланда повязали. За мокрое дело. Инквизиторы, говорят, лютовали. Я вот подумал — одна ты теперь, пузо вон на нос лезет. Тяжело тебе будет.
— Уходи, Силас. Сама справлюсь, — отрезала она. — Да чего ты ежишься, баба? — сосед ухмыльнулся, обнажая желтые зубы. — Я по-соседски пришел. Орден — он ведь такой… если пришел, то всё заберет. И посевы твои, и скотину. Опечатали вон, — он кивнул на амбар. — А ведь зерно взопреет, если не проветривать. Да и кобылам пить надо. Ты дай мне ключи, я «присмотрю», пока суть да дело. Инквизитору-то что? Он завтра в город уедет, а я тут. Помогу, значит.
Изольда почувствовала, как внутри закипает холодная, ядовитая ярость. Она видела его насквозь. Он пришел не помогать. Он пришел стервятничать, пока она слаба. Завтра он вывезет из опечатанного амбара всё, что сможет, а когда придут дознаватели — скажет, что так и было.
— Ключи у Инквизитора, Силас, — соврала она, глядя ему прямо в глаза. — И если я увижу тебя у своих ворот после заката — сама Морвейну скажу, что ты пытался печати сорвать. Знаешь, что за это бывает?
Улыбка сползла с лица Силаса. Он попятился, сплюнув под ноги. — Дура ты, Изольда. Гордая больно. Посмотрим, как ты запоешь, когда жрать нечего будет. Орден тебя по миру пустит, а ко мне приползешь за коркой хлеба. Изменника жена… Тьфу!
Он запрыгнул в телегу и огрел ослика хлыстом. Когда звук его ухода стих, Изольда почувствовала, как силы окончательно покидают ее. Она опустилась на ступени крыльца. Холод ночи начал пробираться под одежду, вытягивая остатки тепла из ее изможденного тела.
Она сидела долго, глядя, как тьма поглощает очертания амбара и опечатанные двери. Страх, который еще час назад парализовал ее, теперь начал трансформироваться во что-то другое. В ледяную решимость. Если она останется здесь, в этом разгроме, Силас и такие, как он, разнесут ферму по кирпичику, а Орден просто вышвырнет ее на дорогу в день родов.
— Нет, — прошептала она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Мы еще посмотрим.
Ночь прошла в полузабытьи. Изольда не ложилась в кровать — та пахла Веландом, пахла предательством. Она провела часы на скамье у окна, слушая, как дом вздыхает и скрипит, точно живое существо, которому тоже больно.
Рассвет пришел серый и душный. Воздух не остыл за ночь, он просто застоялся, пропитавшись запахом горелой муки и пыли. Изольда поднялась, чувствуя, как каждый сустав кричит от боли. Живот был тяжелым, как чугунное ядро, но боль внутри утихла, сменившись странным, пульсирующим ожиданием.
Она умылась ледяной водой из ведра, не глядя в зеркало — знала, что увидит там привидение с провалившимися глазами. Переоделась в чистое, серое платье, заплела косу так туго, что кожа на витках натянулась. Ей нужно было в город. К нему. И к тому, кто его забрал.
Запрягать старую кобылу пришлось самой. Обычный труд, который раньше занимал десять минут, теперь превратился в изматывающее сражение. Изольда хрипела, наваливаясь всем весом на оглобли, пальцы не слушались, путаясь в кожаных ремнях. Ребенок внутри недовольно пинался, отвечая на каждое резкое движение матери.
— Терпи… терпи, маленький, — шептала она, вытирая пот со лба.
Дорога в город заняла три часа. Пыль стояла столбом, забиваясь в нос и уши. Встречные повозки обгоняли ее, и Изольда чувствовала на себе жадные, любопытные взгляды. Весть об убийстве травницы и аресте Веланда уже разлетелась по долине. Она была для них не просто соседкой — она была женой зверя.
Городская тюрьма Ордена встретила ее холодом каменных стен и запахом кислых щей. Здание штаба Инквизиции высилось над площадью мрачным утесом, и серебряные эмблемы на воротах сверкали на солнце, точно оскаленные зубы.
— Чего тебе, баба? — стражник у входа лениво преградил ей путь алебардой. — К Веланду, сыну Олафа. По закону Долины имею право на свидание до вынесения приговора, — Изольда старалась говорить твердо, как учил отец.
Стражник окинул взглядом ее огромный живот, хмыкнул и кивнул внутрь. — Проходи. Только недолго. Он в нижней секции.
Спуск в подземелье был как погружение в могилу. Стены здесь всегда мокли, и факелы коптили так сильно, что глаза начинали слезиться через минуту. Изольду привели к тяжелой железной решетке, за которой в полумраке на куче гнилой соломы сидел человек.
Это был не тот Веланд, который вчера признавался ей в измене. Это была тень человека. Одежда разорвана, лицо в синяках и грязи, волосы слиплись от крови. Когда он поднял голову и увидел ее, в его глазах вспыхнула такая надежда, что Изольде стало тошно.
— Изольда… ты пришла… — голос его был едва слышным шелестом. Он подполз к решетке, вцепившись пальцами в прутья. — Клянусь, я не убивал ее! Я пришел, мы… мы поругались. Она требовала, чтобы я ушел от тебя. Я толкнул ее, она упала, но была жива! Я просто испугался и убежал!
Изольда молчала. Она смотрела на его дрожащие руки, на слезы, катящиеся по грязным щекам. И вдруг это случилось.
В глубине ее живота, там, где спал ребенок, возникло странное движение. Это не был обычный толчок. Это была волна. Жаркая, вибрирующая, она прокатилась от чрева к самому сердцу, а затем ударила в виски. Мир вокруг на мгновение потерял краски, оставив только звук — низкий, гудящий рокот, похожий на шум далекого водопада.
Изольда почувствовала Веланда. Не его слова, а то, что стояло за ними. Его ужас был настоящим. Его раскаяние за измену жгло ее, как раскаленное железо — она ощутила эту вину как физический груз, сдавивший легкие. Но когда он заговорил об убийстве… рокот в ее голове стал чистым, ровным. Прозрачным, как горный ручей.
Это была правда. Он не убивал. Он был трусом, изменником, дураком, но не убийцей.
Волна ушла так же внезапно, как и пришла, оставив Изольду дрожать от слабости. Она схватилась за решетку, чтобы не упасть. Материнский Дар — то, о чем шептались бабки в деревнях, мистическое эхо, связывающее плод и правду — впервые пробудилось в ней с такой силой.
— Изольда? Тебе плохо? — Веланд испуганно потянулся к ней через прутья. — Не трогай меня, — прохрипела она, отстраняясь. — Ты виноват, Веланд. Виноват в том, что предал нас. В том, что привел Инквизицию в наш дом. Но ты не убивал ее. Я знаю это.
Веланд застыл, глядя на нее с суеверным страхом. — Откуда… откуда ты знаешь?
— Знаю. Теперь слушай меня. Я пойду к Морвейну. Если он заберет ферму, мы оба сдохнем в канаве, и ребенок вместе с нами. Я найду способ вытащить тебя, не ради любви, а ради земли и этого дитя. Но если ты мне соврал хоть в одном слове… я сама приду и затяну петлю на твоей шее.
Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь на его приглушенные рыдания. Поднимаясь по лестнице к свету, она чувствовала, как внутри всё вибрирует. Дар не исчез совсем, он затаился, превратившись в тонкую нить, связывающую ее с внешним миром.
Кабинет Инквизитора Морвейна находился на верхнем этаже штаба. Здесь не было сырости, здесь пахло воском, старой бумагой и холодным порядком. Морвейн сидел за массивным столом, изучая какие-то пергаменты. Когда Изольда вошла, он даже не поднял головы.
— Я сказал — ферма опечатана, женщина. Твои просьбы ничего не изменят, — его голос был сухим, как осенний лист.
— Я пришла не просить, господин Инквизитор, — Изольда подошла к самому столу и тяжело опустила на него руки. — Я пришла предложить сделку.
Морвейн медленно поднял глаза. Его взгляд был таким же ледяным, как вчера, но теперь в нем промелькнула искра любопытства. — Сделку? Жене убийцы нечего предложить Ордену, кроме своего покаяния.
— Мой муж не убивал Элинар. И вы это знаете не хуже меня. Следы на его куртке — это не кровь жертвы, которой вскрыли горло. Слишком мало брызг, слишком аккуратные пятна. Тот, кто убил ее серпом, должен быть залит кровью по самые уши.
Морвейн откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. — Допустим. Но закон требует виновного. У Веланда был мотив, он был на месте преступления. Этого достаточно для Казны.
— Вы чужак, Морвейн. Для вас местные — на одно лицо, и они будут молчать, глядя на ваш серебряный знак. А со мной заговорят. Вы ведь так и не нашли орудие убийства? Дайте мне доступ к ее дому, и я найду то, что ваши люди пропустили. Я найду вам настоящего убийцу. А взамен…
— Взамен? — Морвейн почти улыбнулся, но это была улыбка хищника.
— Взамен вы снимете арест с фермы и позволите Веланду вернуться к жатве под ваш надзор. Ребенок родится в тепле, а Орден получит истинного преступника и всё, что он украл у травницы.
В кабинете повисла тяжелая тишина. Было слышно, как в углу тикают большие напольные часы. Морвейн долго смотрел на Изольду, словно взвешивал ее на невидимых весах.
— У тебя есть три дня, — наконец произнес он. — Три дня до того, как Веланда отправят на центральную площадь для дознания с пристрастием. Я дам тебе сопровождение. Но помни, Изольда: если ты попытаешься бежать или обмануть меня… я лично прослежу, чтобы твои роды прошли в самой глубокой яме этой тюрьмы.
Изольда кивнула. Сердце колотилось в горле, но она выдержала его взгляд. — Идет, господин Инквизитор.
Она вышла из штаба на залитую солнцем площадь. Жара снова ударила в лицо, но теперь она казалась не такой удушливой. У нее было три дня. Три дня, чтобы найти убийцу, спасти дом и понять, какую цену ей придется заплатить за этот внезапно проснувшийся в ней Дар.
Над «Черной заводью» кружил ворон, и его крик эхом отражался от каменных стен города. Охота началась.
