Глава 9. Тяжесть прошлого
Дождь не прекращался. Он превратил дорогу обратно к Черной Заводи в сплошное месиво из серой глины и гнилой соломы. Изольда вела лошадь под уздцы, чувствуя, как каждый шаг отдается в её коленях тупой, изматывающей болью. Морвейн почти висел на её плече. Его дыхание стало свистящим, редким, а жар, исходивший от его тела, казалось, мог прожечь насквозь их промокшие плащи.
Они подошли к границе фермы со стороны леса, там, где терновник рос особенно густо. Изольда замерла, вглядываясь в темноту. Её дом, её крепость, теперь выглядел чужим. В окнах не должно было быть света — стражники Ордена опечатали двери и ушли еще позавчера. Но в кухонном окне дрожал слабый, едва заметный отсвет жирового светильника. Из трубы, придавленной низким небом, тянулся тонкий хвост сизого дыма.
— Кто-то… дома, — прохрипел Морвейн, едва разлепляя веки. Его рука, лежавшая на плече Изольды, судорожно сжалась.
— Тише, — прошептала она, чувствуя, как Дар внутри неё начинает ворочаться. Вибрация была странной. Не агрессивной, не пустой, а какой-то… виноватой. Просящей.
Они прокрались мимо амбара. Опечатанные двери всё еще были закрыты, но восковые диски Инквизиции выглядели нетронутыми. Изольда толкнула дверь в дом. Она не была заперта.
Внутри пахло дровами и горячим варевом. Тем самым запахом, который Изольда всегда считала ароматом безопасности. У очага, спиной к двери, сидел человек. Он чинил ту самую скамью, которую стражники вывернули с мясом во время обыска. Стук молотка по дереву звучал в тишине дома оглушительно буднично.
Веланд обернулся.
Его лицо было чисто вымыто, волосы подстрижены. На нем была чистая рубаха — одна из тех, что Изольда берегла для воскресных ярмарок. При виде неё он вскочил, выронив молоток. Тот с глухим стуком упал на пол, подняв облачко пыли.
— Изольда! — в его голосе было столько неподдельной, детской радости, что Морвейн рядом с ней непроизвольно дернулся, ища эфес меча, которого при нем не было. — Ты вернулась… О боги, я знал, что ты придешь.
Веланд сделал шаг навстречу, его руки были протянуты для объятий, но он замер, наткнувшись на ледяной, пустой взгляд жены. Его глаза переместились на Морвейна, и в них вспыхнула тень страха, мгновенно сменившаяся подобострастием.
— Они меня выпустили, — быстро заговорил Веланд, слова спотыкались друг о друга. — Сам Губернатор… он прислал бумагу. Сказал, что вышла ошибка, что Инквизитор Морвейн — предатель, который помутился рассудком и украл бумаги Казны. Сказал, что я могу вернуться, что всё будет как прежде. Я прибрался, Изольда. Посмотри, я миску твою склеил… почти не видно шва.
Он указал на стол. Там действительно стояла её синяя миска, собранная из осколков. Криво, со следами желтого клея, но целая.
Изольда молчала. Она чувствовала его. Материнский Дар обрушился на неё волной теплой, удушливой липкости. Веланд искренне верил в то, что говорил. Он раскаивался. Он хотел вернуть её, хотел вернуть уют, теплый суп и тихие ночи. Его любовь к ней была настоящей — жалкой, эгоистичной, но настоящей.
И это было самым страшным.
Изольда смотрела на него, и внутри неё не было ни ярости, ни желания ударить, ни даже боли. Только бездонная, ледяная пустота. Она видела перед собой не мужа, а случайного прохожего, который по какому-то недоразумению надел вещи дорогого ей человека.
— Изольда, что с тобой? — Веланд подошел ближе, его голос дрожал. — Тебе плохо? Ты из-за него в таком виде? Он тебя заставил бежать? Я всё объясню Губернатору, он добрый человек, он обещал помочь нам с жатвой…
— Замолчи, Веланд, — её голос прозвучал как хруст льда под сапогом.
Она осторожно переложила руку Морвейна со своего плеча на спинку стула. Инквизитор осел на дерево, его голова бессильно упала на грудь.
— Губернатор тебя не выпустил, — Изольда подошла к столу, не глядя на мужа. — Он вернул тебя на ферму как приманку. Как червя на крючке. Он знает, что мне нужно здесь кое-что найти. И он знает, что я не оставлю дом, пока ты здесь. Сейчас за лесом сидят его «серые волки» и ждут, когда мы зажжем вторую свечу в окне.
— Нет… нет, он не такой! — Веланд схватил её за руки. Его ладони были горячими и влажными. — Он был вежлив. Он сочувствовал моей беде! Изольда, давай просто сядем, поедим… Я суп сварил, как ты любишь, с крапивой и вяленым мясом…
Изольда медленно убрала свои руки из его хватки. Она посмотрела ему прямо в зрачки. В глубине её живота ребенок толкнулся — один раз, тяжело и брезгливо.
— Веланд, — тихо произнесла она. — Ты спишь в моем доме. Ты ешь мой хлеб. Но ты мне больше не муж. Между нами ничего нет, кроме этой пустой комнаты и ребенка, которого ты уже однажды предал.
— Я просил прощения! — он сорвался на крик, но тут же испуганно прикрыл рот рукой, оглядываясь на окна. — Я всё сделаю, Изольда. Я батраком буду, как ты сказала в тюрьме. Только не смотри так… будто я уже мертв.
— Ты мертв для меня, Веланд, — она отвернулась от него к Морвейну. — Помоги мне донести его до сарая. Если «волки» решат проверить дом, они не должны найти Инквизитора здесь.
Веланд застыл. Он смотрел на неё, потом на раненого Морвейна. В его лице боролись обида, унижение и внезапное, резкое прозрение. Он увидел, как она коснулась лба Инквизитора — небрежно, но с той естественной близостью, которой между ними не было уже много месяцев.
В этот момент Веланд окончательно сломался. Исчезла надежда на «как прежде». На её месте осталось горькое, едкое осознание своей ничтожности. И именно это чувство внезапно придало ему сил — не тех, что нужны для любви, а тех, что нужны для искупления.
— В силосный сарай нельзя, — глухо произнес он, опуская голову. — Там крыша протекает, и Силас туда повадился заглядывать, сено ворует. Я спрячу его в старой коптильне за ледником. Там каменные стены, дым скроет запах крови, если рана загноится. И туда никто не ходит — все думают, что там завелась гниль.
Изольда удивленно обернулась. Веланд стоял прямой, его лицо было бледным, но челюсти сжаты. — А потом… потом я помогу тебе найти «колыбель», — он выдавил из себя это слово, словно оно было наполнено ядом. — Я слышал, как Элинар шепталась с аптекарем, когда думала, что я сплю. Она говорила про «старую люльку в корнях матери». Она имела в виду не мебель, Изольда. Она имела в виду старую иву у ручья, ту, которую мы называли Матерью-Ивой, когда только купили ферму.
Изольда почувствовала удар Дара. Это была правда. Суровая, некрасивая, но чистая правда человека, который принял свой приговор. Веланд больше не пытался ей понравиться. Он пытался быть полезным.
— Хорошо, — кивнула она. — Бери его под левое плечо. Я возьму под правое.
Они вывели Морвейна в темноту. Дождь хлестал по лицам, смывая слезы и пот. Веланд работал молча, натужно сопя, его сила была грубой и неловкой, но он не жаловался, когда Инквизитор в бреду едва не вывернул ему сустав.
Когда они уложили Морвейна на солому в тени коптильни и прикрыли его старой мешковиной, Веланд остановился у двери.
— Я разожгу костер на другом конце поля, — сказал он, глядя на темные очертания леса. — Будто я вышел за хворостом. «Волки» будут смотреть туда. А ты иди к иве. Ключ должен быть там.
Изольда посмотрела на него в последний раз перед тем, как он исчез в пелене дождя. Она хотела что-то сказать — поблагодарить или пожелать удачи — но слова застряли в горле. В этом мире больше не было места для благодарности. Только для долгов, которые нужно возвращать.
Она развернулась и пошла к ручью, чувствуя, как тяжесть прошлого тянет её назад, а будущее, скрытое в корнях Матери-Ивы, уже ждет своего часа. Тишина воцарилась вокруг, нарушаемая лишь шелестом дождя и далеким, едва заметным хрустом веток под ногами человека, который когда-то был её миром.
