Никто не знал, кто она и откуда появилась, но каждый день её видели на одном и том же месте. На углу площади, возле большого фонтана, где совсем юная девушка сидела на скамейке и болтала ногами в больших облезлых сапогах. Одета она была в старую разноцветную спортивную курточку и длинную клетчатую юбку, из-за чего напоминала маленькую худенькую старушку.
Всякий раз, когда мимо проходили туристы, она поднималась и привлекала к себе внимание затейливыми движениями, похожими на танец. Медленно приближалась к людям; если те соглашались на её предложение, брала чью-нибудь ладонь и пристально вглядывалась в пересекавшие её линии. Порой её сиявшее лицо омрачалось, но она быстро прогоняла тень и улыбалась, покачивая головой, а большие серьги в её ушах покачивались в такт каждому движению.
Она предсказывала любовь, крепкую дружбу, богатство, здоровье и исполнение всех желаний – словом, всё, чего так хотелось людям. И те, уходя, опускали в стоявшую на земле коробку деньги – кто-то много, кто-то не очень. Маленькая гадалка благодарила за каждую оплату, щебеча, словно пёстрая птичка.
Как-то раз, когда она, по обыкновению, сидела на своей скамейке и ела пирожок, к ней подошла бабушка с клюкой и большой сумкой на колесиках. Она устала, плюхнулась рядом и вытерла взмокший лоб.
– Попить бы, – сказала бабуля, не глядя на соседку. – Ну и жара сегодня.
Маленькая гадалка достала из-за спины бутылку с водой и протянула. Бабушка, нисколько не побрезговав, приложилась губами к горлышку и долго пила жадно, а струйки воды стекали по её крупному подбородку.
– Спасибо, дочка! – удовлетворённо крякнула бабуля, возвращая порядком опустевшую бутылку. – Сделала доброе дело!
Бабушка посидела немного, щуря глаза от яркого солнца, которое нещадно жгло город так, что от камней мостовой поднимался жар. Люди, полусонные, измученные, жались к воде, к палаткам с мороженым и напитками. Но никому из них не было никакого дела до сидящих на скамейке.
Гадалка хотела было остановить шедшую мимо молодую парочку, но те даже не взглянули на неё и направились прямиком к летнему кафе.
– А чё, это ты тут сидишь? – спросила бабушка у своей соседки.
– Работаю, – просто ответила та.
– Кем это?
– Гадалкой.
Они посмотрели друг на друга, и бабушка негромко рассмеялась.
– Гадалкой? – переспросила она.
– Ну да. Хотите, я вам погадаю? По руке?
– А, хиромантией занимаешься? – бабуля с неподдельным интересом изучала собеседницу.
– Ну, что-то вроде того. Смотрю на ладони и вижу будущее. Так что, погадать?
Бабуля посмотрела сначала на левую ладонь, потом на правую и в конце концов сжала их в кулаки.
– Нет, не хочу, – ответила она. – К чему мне знать будущее? Старая я уже. Всё, что могло произойти со мной интересного, уже случилось. Это пусть молодые мечтают о будущем, им полезно. А сколько ж тебе лет?
– Шестнадцать.
– Шестнадцать? А выглядишь куда моложе. Звать-то как?
Девочка достала из пакета ещё один пирожок и разломила его пополам. Предложила половину бабушке, но та отказалась.
– Катя меня зовут, – представилась гадалка с набитым ртом.
– Надо же, и меня Катей зовут, – засмеялась бабуля. – Екатерина Максимовна. А чё ж ты в такую жару-то не дома, Кать? Того и гляди, хватит тепловой удар.
Девочке уже порядком надоел этот вопрос, но она держалась, помня о том, что нужно уважать старших. Да и эта Екатерина Максимовна чем-то понравилась ей. У неё был приятный, вибрирующий голос и доброе, красивое лицо. Катя подумала о том, какой же невообразимой красавицей была в молодости эта женщина, и даже немного ей позавидовала.
– Нет у меня дома, – неохотно ответила Катя.
– Это как так?
– Ну вот так. Раньше был, сейчас нету.
– А родители что ж?
– И родителей нету.
Катя дожевала пирожок и вздохнула.
– Умерли, когда я была совсем маленькой. Я у бабушки потом жила, но и она умерла. А после её похорон меня хотели забрать в детский дом. Но я сбежала.
Екатерина Максимовна страдальчески поморщилась и потерла пальцами уголки губ.
– Страшное дело! – пробормотала она тихо. – Негоже такой малютке-то жить на улице. Тут ведь и обидеть каждый может. Мало ли сейчас дурных людей.
Некоторое время она сидела молча. Потом повернулась и положила руку ей на плечо.
– А пойдём ко мне? – вдруг предложила Екатерина Максимовна. – Я всё равно одна живу, в частном доме. Тяжело мне с хозяйством справляться, так что помощница бы не помешала. Да и не скучно вдвоём будет.
– А как же соседи? – встрепенулась Катя. – Что, если они узнают?
– Ой, да им всё равно, соседям-то этим! – махнула рукой бабуля. – Я их толком не знаю, они меня тоже. Какое им дело? Ну, а если спросят, скажу, что родственница. Ну так чего, пойдёшь?
Катя что-то прикинула в голове и согласно кивнула. Она услужливо взялась за ручку сумочки Екатерины Максимовны и покатила её за собой. А бабушка шла рядом и о чём-то без умолку тараторила. Катя же растерянно кивала в ответ и улыбалась, размышляя над тем, как здорово всё-таки встретить хорошего и доброго человека. Настоящего человека.
Екатерина Максимовна жила скромно, в маленьком деревянном доме, построенном ещё в середине прошлого века. Стены его, оклеенные светлыми обоями, были украшены портретами её родственников: отца, степенного ветерана Великой Отечественной, грудь которого была увешана орденами и медалями; и матери, красивой женщины в старинном домотканном платье. Ещё был муж – усатый, круглолицый мужчина в больших роговых очках. Ну, а чуть поодаль нашлись и другие портреты.
Катя долго их изучала, всматриваясь в незнакомые чёрно-белые лица, приветливо смотревшие на неё через стёкла рамок. А ещё ей понравился большой, в человеческий рост, скелет, стоявший в углу, на голом черепе которого красовалась старая, помятая шляпа с голубой лентой.
– Это я из школы забрала, – пояснила хозяйка. – Когда-то работала учителем. Преподавала биологию и химию. Списать его хотели, когда новый инвентарь привезли. А я его домой забрала. Васька его зовут. Он у меня вроде вешалки.
Она накрыла скелет дырявым халатом. И Катя, весело рассмеявшись, добавила к экстравагантному образу лежавшие на комоде солнечные очки.
Вдоволь насмеявшись, Екатерина Максимовна накрыла на стол и принялась угощать её домашней едой. Девочка ела жадно, запихивая в рот огромные куски и подбирая со скатерти все упавшие крошки. А Екатерина Максимовна смотрела на неё и печально кивала.
– Ну вот, тут и будешь жить, – сказала она, отведя гостью после ужина в просторную комнату за печкой. – Тут и кровать есть, и стол небольшой, и полка с книжками. Бери, что хочешь. А если что понадобится, спрашивай, не стесняйся. Сама я ложусь рано, встаю тоже рано. Ну, вот такая привычка. А телевизора у меня нет, только радио. По утрам включаю. Так что извини, если разбужу спозаранку. Ну, в общем, устраивайся.
Катя горячо поблагодарила, забралась на мягкую кровать и блаженно потянулась. Впервые за долгое время у неё была настоящая постель и крыша над головой.
Но счастье было недолгим. В конце лета, дождливой субботней ночью, Екатерина Максимовна ушла. Ушла она тихо, незаметно, во сне. Так что Катя не сразу поняла, что это навсегда.
Как обычно, она заправила свою кровать, приготовила завтрак и позвала бабушку. Но та не ответила. Было уже позднее утро. Заподозрив неладное, Катя бросилась к постели Екатерины Максимовны. Лицо её было гипсово-белым, неподвижным. А рука, высунувшаяся из-под одеяла, висела как плеть.
Катя сразу всё поняла и тихо заплакала, взяв холодную, твердую ладонь в свои руки. Вдоволь нарыдавшись, она вызвала скорую и села ждать её приезда у окна, на любимом месте Екатерины Максимовны.
Медики приехали только спустя сорок минут. Одна из фельдшеров, констатировав смерть, строго посмотрела на Катю.
– Ты кем приходишься покойной?
– Племянницей, – ответила Катя и тут же добавила: – Троюродной. На лето приехала погостить.
– А родители твои? – продолжала допытываться фельдшер.
– Уже едут, – кивнула Катя. – Я им позвонила. Мы далеко живём, так что будут они только через пару дней.
– Пара дней… – фельдшер задумчиво почесала щеку. – Так, мы забираем бабушку с собой, а родителям вот, дашь этот адрес. Когда приедут, смогут забрать тело.
И о чём-то посоветовавшись со своей напарницей, та покосилась на Катю. Как будто была не согласна с коллегой.
– Да ты же видишь, она ещё совсем ребёнок, – донёсся до её слуха шёпот первой женщины. – Придержим тело в морге, а потом родственники всё оплатят.
Коллега приняла эти доводы. И совсем скоро тело Екатерины Максимовны вынесли из дома и погрузили в машину.
Чуть позже подъехал участковый, который, не взглянув на тело, составил протокол, посочувствовал Кате и угостил её конфетой. Обе машины – и медицинская, и полицейская – уехали, оставив её одну.
Катя не знала, что будет дальше, но внутри росло какое-то тревожное, неприятное предчувствие. Оно сдавливало сердце, затрудняло дыхание, и ей хотелось бежать куда-нибудь подальше отсюда. Но бежать было некуда.
Спустя три дня, ранним прохладным утром, её разбудил стук в дверь. Катя вышла на крыльцо, сонная, растрёпанная, и открыла. На пороге стояла какая-то женщина с перекошенным от злобы лицом. Она бросилась вперёд, оттолкнула её и направилась в дом, то и дело оглядываясь по сторонам.
– Ты кто такая? – зашипела незнакомка, когда Катя зашла следом за ней в гостиную. – И что тут делаешь?
Катя невозмутимо протёрла глаза и зевнула.
– Я Катя, – ответила она спокойно. – Живу здесь.
– Живёт она, – воскликнула женщина, всплеснув руками. – Надо же! А кто тебя сюда пустил?
– Екатерина Максимовна.
– А вы кто?
Женщина набросилась на неё и приперла к стенке, больно сдавив пальцами горло.
– Я? – задыхалась от ненависти женщина. – Я дочь этой самой Екатерины Максимовны. А вот кто ты, дрянь мелкая, будет выяснять полиция. Я её уже вызвала, так что сейчас приедут. И не рыпайся, дорогуша, не то я тебя!
Она замахнулась, но не ударила, после чего затолкала Катю на кухню и закрыла дверь.
С улицы донеслось рычание мотора, а затем тяжёлый хлопок дверью. Женщина впустила участкового, а тот вопросительно посмотрел на неё.
– Мне вчера из больницы позвонили, – сообщила женщина, усевшись на стул. – Сказали, что мать умерла. Ну, я сразу сюда, в больницу. А мне говорят, мол, в вашем доме живёт племянница. Я спрошу, какая племянница? А она мне: ну такая, троюродная, девочка какая-то, лет 15-16. Мы приехали, она нас встретила. Ну, я думаю, чушь какая-то. Не было у моей матери никаких племянниц, потому как никогда не было сестёр. Я сюда – а тут и правда какая-то соплячка живёт. Вот пришлось вас вызвать.
– И где она? – спросил участковый.
Женщина указала рукой на дверь, ведущую на кухню.
– А ещё, – добавила она, – ценности пропали. У мамы шкатулка была с кое-какими украшениями. Вот в этом шкафу стояла. Я проверила, сейчас там ничего нет. Наверняка эта дрянь стащила. Это уж как пить дать.
– Разберёмся, – кивнул участковый и открыл дверь.
Катя сидела на окне и дула на разбитую коленку. В глазах стояли слёзы. Участковый принялся о чём-то её расспрашивать, но она молчала и лишь качала головой – не то соглашаясь, не то отрицая. В конце концов полицейский вздохнул, вытащил из кармана наручники и надел их ей на руки.
– Пошли! – сказал он, подтолкнув её в спину. – Идем, идем! Ехать надо!
– Я ничего не брала! – вдруг закричала Катя. – Я вообще ничего не трогала! Отпустите меня!
– А это уж не мне решать! – грустно улыбнулся участковый. – Не брала? Значит, отпустят. Ну, все, поехали!
Он выволок из дома бьющуюся, словно пойманная рыба, Катю, запихнул её в машину и повёз в участок. Она же, бросив взгляд на старый покосившийся домик, уронила голову на грудь и просто уселась на пол. И вдруг поняла: всё кончено.
Три года в колонии для несовершеннолетних – такой вердикт вынесли в отношении Кати. Её признали виновной в краже драгоценностей и незаконном проникновении в чужое жилище. Государственный адвокат посоветовал ей не препираться со следствием, а подписать чистосердечное признание. Только так можно было избежать куда более сурового приговора.
И Катя, недолго думая, взяла на себя то, чего не совершала. Она отстранённо отвечала на вопросы, заявив о том, что продала ценности, потратив одну часть денег на сладости и выпивку, а другую потеряла где-то в городе, гуляя с подружками. Разумеется, никаких подружек у неё не было, впрочем, как и свидетелей – обвиняющих или, наоборот, оправдывающих её.
После заседания, длившегося всего пару часов, Катю сразу этапировали в колонию. И она, входя в высокие железные ворота с тяжёлым засовом, на миг обернулась, чтобы в последний раз увидеть яркий осенний закат.
– О, молодёжь заехала! – захохотали, увидев Катю, сокамерницы, которые были ненамного старше. – Ну, как там на волюшке-то? Чё нового?
Катю обступили, принялись расспрашивать о последних новостях, о свободной жизни и прочих вещах, которых так не хватало за решёткой. Но ей нечего было ответить, и она молча уселась на свободную кровать.
– За что заехала-то? – спросила долговязая тощая девушка, которую все звали Галкой.
– Чего? – не сразу поняла уставшая с дороги Катя.
– Спрашиваю, статья какая? Чё натворила-то?
– А это… – протянула Катя. – За кражу.
– Чё украла?
– Ничего, – как-то странно улыбнулась Катя.
– Но ясно.
Галка уселась на свою кровать и принялась грызть ногти.
– Да здесь все такие, я вот тоже ничего не крала.
Остальные две арестантки поддержали её дружным смехом и с недоверием посмотрели на новенькую. Та вела себя тихо, как решила для себя ещё по дороге в тюрьму. Она твёрдо была намерена не заводить ни с кем дружбы, не враждовать и вообще не выделяться на общем фоне. Нельзя было никому доверять. Нельзя вестись на чьи-то красивые слова. Ведь каждый был сам за себя.
– Взгляд у тебя тяжеловатый, – сказала Катя другой девушке, Лизе Калининой по кличке Калина. – А ты случаем не колдунья?
Снова раздался дружный смех. Катя улыбнулась и покачала головой.
– Да ну её! – плюнула третья арестантка, Рената. – Странная какая-то, да и шут с ней.
Остальные согласились и вскоре потеряли к новенькой всякий интерес. Катя же, забравшись на кровать, свернулась калачиком и безмолвно заплакала. Всё оказалось куда тяжелее, чем она предполагала.
Со временем она привыкла к новой жизни, приспособилась к правилам, царящим внутри колонии. Их было две категории: установленные администрацией и установленные самими арестантами. Катя невольно их усвоила.
Соседки же и другие обитательницы колонии сторонились её. Не нравился им тяжёлый и пронзительный взгляд. Не нравилось её постоянное молчание и какая-то склонность к одиночеству. Катя всюду держалась одна, а если кто-то пытался завязать с ней дружбу, хладнокровно отталкивала этого человека.
Но однажды, в начале зимы, когда тюремный двор покрылся снегом, ей пришлось переступить через свои устои, чтобы не навлечь на себя беду.
– Катюх, пошли, сыграем в картишки, – предложила как-то раз субботним вечером Галка. – Ну чё ты вечно сидишь как бука? Давай, вливайся в коллектив!
Катя попыталась отказаться, но авторитетная Галка наседала серьёзно, со всем своим упорством. Вместе с сокамерницами они частенько устраивали посиделки за игрой в карты. Это был неплохой способ скоротать время, но и подзаработать.
Обычно Галка и её подельницы играли на сигареты. Это была универсальная тюремная валюта, за которую можно было достать что угодно – от сладостей до алкоголя и косметики. Кате было непонятно, откуда у её соседок брались сигареты, ибо администрация считала смертным грехом наличие курева у несовершеннолетних. За одну найденную в кармане или тайнике пачку грозило суровое взыскание: семь суток в карцере и ещё столько же суток каких-нибудь тяжёлых грязных работ.
Но, несмотря на это, поставки табака в колонию не прекращались, как, впрочем, и азартные игры.
– Пошли! – настаивала Галка, хлопая в ладоши.
– Катнёв буру разочек.
– Я не умею, – ответила Катя.
– Ну тогда в дурачка, – предложила Калина. – В дурачка все умеют.
Катя поняла: от неё так просто не отстанут. Так что уселась за стол. Галка положила перед собравшимися колоду карт и похабной считалочкой определила, кто должен сдавать. Эта честь выпала Кате.
– А мне нечего ставить, – сказала та, всё ещё надеясь отпетлять. – У меня же ничего нет.
– Да ничего, сочтёмся как-нибудь, – махнула Калина. – Сдавай давай.
Катя молча перетасовала карты и раскидала всем по шесть штук. Почти все карты на её руках оказались козырными. Катя осторожно прикрыла их ладонью, чтобы другие не заметили её явного преимущества.
– Ой, нагадить бы тебе в руки за такую карту! – поморщилась Галка, сбрасывая мелочь. – Ну ничего, живы будем, не помрём.
Игра шла бойко, как торговля на восточном базаре. Катя отбивалась от всех атак и без проблем крыла всё, что летело в её сторону. Наконец, её козырной пиковый туз покрыл козырного пикового короля Галки. Катя с видом победительницы смотрела на партнёрш по игре.
– Ладно, бери всё, – сказала Галка, подвигая банк в виде двух сигаретных пачек в сторону Кати. – Давай ещё разок.
Катя поставила на кон одну пачку, а другую оставила при себе. И снова в её руках оказалось несколько козырей. Всё началось по новой. Катя отбивалась, брала новые карты, и те чудесным образом оказывались козырными. Выйдя из игры второй, Катя взяла из банка две пачки и поднялась.
– Ты куда это? – нахмурилась Галка. – Ещё играем.
– Я всё, пас! – улыбнулась Катя. – Хватит уже!
– Это я тут решаю, кому хватит, а кому нет! – прошипела Галка. – Быстро села за стол и взяла карты в руки.
– А мне сдается, мухлюет эта курица! – шепнула Калина, сидевшая рядом с Ренатой. – Второй раз у неё козырной туз! Что-то тут нечисто!
Она быстренько сдала карты и принялась внимательно следить за новенькой. Козыри опять липли к рукам Кати. И та, безо всяких эмоций, крыла всё, что подкидывали соседки. А в самом конце партии, собрав набор из четырёх тузов, Катя выложила его перед Калиной.
И та вдруг метнулась вперёд, как кошка. Она завизжала, вцепилась ей в волосы и больно рванула их. Катя же, завыв от боли, что есть силы укусила обидчицу за руку.
– Сволочь! Шулерша! – орала Калина, колотя Катю свободной рукой. – Мухлюешь, гадина! А ну, отпусти руку, или порву тебя сейчас!
Катя, не обращая внимания на угрозы, продолжала сжимать челюсти. Её зубы так глубоко впились в мизинец Калины, что та перестала его чувствовать и лишь безуспешно дёргала рукой, стремясь освободить его от мёртвой хватки. Ещё немного, и Катя наверняка откусила бы палец, если бы вовремя подоспевшие охранницы не наградили её тычками и не оттащили в сторону.
– А ну, пошла! – рыкнула на неё пухлая Надежда Григорьевна. – А вы, цыц! Услышу хоть звук – мало не покажется.
Она и напарница вытолкали её из камеры и погнали к кабинету начальника, находившемуся в соседнем корпусе. Было уже поздно, и Катя, ковыляя по коридору, видела в окнах горевшие в соседнем поселке фонари и кружащиеся в их свете снежные хлопья.
Одна охранница пошла вперёд и пару минут о чём-то говорила с начальником за закрытой дверью. Потом вышла и втолкнула её внутрь.
– Так-так, – строго сказал Игорь Петрович. Это был подтянутый высокий человек лет сорока с гладко выбритым лицом и аккуратно зачёсанными волосами. – Хулиганим, значит. Порядок нарушаем. Карты, сигареты. А ты знаешь, что всё это у нас под большим запретом?
– Знаю, – буркнула Катя.
– Знаешь и всё равно нарушаешь, – улыбнулся начальник. – Забавно. Ты у нас здесь уже пять месяцев. Ни одной жалобы. И вдруг такое. Острых ощущений захотелось?
Катя стояла молча, как каменное изваяние. Лицо её бесстрастно замерло, глаза смотрели в пол.
– Что ж с тобой делать, Екатерина Валерьевна? – спросил начальник. – Наказать?
– Как хотите, – ответила она.
Игорь Петрович поднялся, налил себе воды и сел на край стола.
– Я всего три года на этой должности, – начал мужчина, напившись. – Предыдущему руководителю ничего не нужно было. А я вот к вам со всей душой. Спортзал новый сделали. Хочешь в баскетбол – играй, хочешь в футбол, в теннис какой-нибудь – да что угодно. Актовый зал отремонтировали. Музыкальных инструментов всяких накупили. Живой уголок: ежи, белки, кролики, аквариум. Мне ведь хочется, чтобы вы другими людьми отсюда вышли, настоящими, не преступниками, чтобы жили по совести. У вас же всё впереди, всё ещё можно исправить. Вот ты, Екатерина, что любила до того, как попала сюда? Чем занималась?
– По руке гадала, – тут же ответила она.
– И как? Успешно?
– Ну, можете проверить.
Игорь Петрович усмехнулся и выставил вперёд ладонь. Катя подалась вперёд и долго рассматривала хитросплетение линий. Её лицо вдруг вытянулось, стало серым и угрюмым. Игорь Петрович заметил это и быстро убрал руку за спину.
– Что такое? – спросил он.
– Ничего.
– Как это ничего? А что ты в лице поменялась?
– Да ничего.
Начальник покраснел, скрипнул зубами и плюхнулся в своё кресло.
– А ну-ка не ври! – процедил он. – Не люблю, когда врут!
Катя запустила пальцы в свои густые каштановые волосы и отвела взгляд в сторону.
– Вы ведь женаты? – спросила она дрожащим голосом.
Игорь Петрович взглянул на своё обручальное кольцо и улыбнулся.
– Ха, нетрудно догадаться, – кивнул он. – Женат.
– И жена ваша беременна, – тоже кивнула Катя. – Шестой месяц, если не ошибаюсь. А вы собираетесь на море?
– Совсем скоро.
– Так вот, не надо туда ехать.
Начальник вылупил глаза и замер, так и не успев ничего сказать. Вид огорошенного собеседника совсем не смутил Катю. Она торопливо продолжила.
– Я видела море, песок и кровь. Много крови. Ваша жена в крови лежит, держится за живот на песке, а море смывает эту кровь. И мёртвый ребёнок. Очень страшно. Ветер, холод, крики.
Она вдруг заплакала, затряслась и принялась рвать волосы с таким остервенением, будто это они были во всём виноваты. Игорю Петровичу стоило немалых усилий, чтобы её утихомирить. И он, стянув руки Кате своей курткой, передал её в руки охранницы.
– В лазарет срочно! – крикнул он. – И следить внимательно. А потом перевести в другой отряд, подальше от соседок.
– А наказать? – хрипло поинтересовалась Надежда Григорьевна. – Карты ведь!
– Выполнять! – рявкнул ей в лицо начальник.
Когда Катю увели, он тяжело уселся в кресло и достал из ящика бутылку коньяка.
– Море, кровь, – пробормотал он, наливая себе немного. – А что, если ты права?
Он быстро выпил свой коньяк, сунул бутылку обратно и вышел из кабинета.
Катя не видела начальника почти два месяца. И за это время успела совсем обжиться в колонии. Новые соседки оказались куда спокойнее предыдущих. Всё своё свободное время они посвящали футбольным тренировкам. А вечерами, уставшие, без разговоров падали на кровать. Так что почти не замечали живущую рядом с ними Катю.
В середине весны её снова вызвали в кабинет. И Катя, совершенно не понимая, чего от неё хотят на этот раз, лениво поплелась за охранницей по знакомому маршруту.
– Здравствуй, Екатерина! – сходу улыбнулся Игорь Петрович и услужливо подвинул мягкий стул. – Садись, не стесняйся. Всё равно упадёшь, когда узнаешь, зачем я тебя вызвал.
Она послушно опустилась и уставилась на начальника.
– У меня несколько дней назад дочка родилась, – воскликнул тот радостно. – Назвали Катей, как тебя. Роды, правда, были тяжёлые, даже кесарево пришлось делать, но всё обошлось, слава богу.
– Поздравляю, – кивнула в ответ Катя.
– Это всё? Да нет, не всё, – выдохнул начальник. – Тут прокурор приезжал, тот самый, который на твоём суде был. Сказал, что ты здесь по ошибке. Никаких драгоценностей ты не брала. И что та женщина, которая тебя обвинила, недавно пришла к нему на приём и обо всём рассказала. Представляешь, совесть замучила. Да и соседи подтвердили, что у её матери, Екатерины Максимовны, ты жила с её согласия. Что ты хорошая девочка, ну и всё такое.
– Это что, меня выпустят? – не поверила своим ушам Катя.
– Это уж само собой, – засмеялся Игорь Петрович. – Ты и так здесь надолго задержалась. Так что вот, оформим документы и через пару дней будешь свободна, как ветер. Да, и вот ещё что.
Он поднялся, подошёл и положил руку ей на плечо. Катя вздрогнула, но промолчала.
– Я очень благодарен тебе за то, что ты мне тогда сказала, – произнёс начальник. – Всё ведь могло быть совсем по-другому с женой и дочкой. Но благодаря тебе… В общем, учитывая твоё положение, мы предлагаем поселиться у нас. Я уже рассказал Насте – ну, жене то есть – о тебе, и она очень хотела бы познакомиться с тобой. Дом большой, места хватит с запасом. Воздух чистый, лес рядом. Что скажешь?
Катя подняла лицо и посмотрела Игорю Петровичу прямо в глаза.
– Я согласна, – тихо, словно боясь спугнуть произошедшее с нею, произнесла она.
– Вот и здорово! Вот замечательно! – облегчённо вздохнул начальник. – Значит, дома у нас будет две Катюши! Эх, не забыть бы загадать желание!
Он засмеялся, и Катя, смахнув со щеки одинокую слезинку, присоединилась к его смеху.
А ещё спустя три месяца на её счёт пришла неплохая денежная компенсация от дочери Екатерины Максимовны.
