Глава 2
Годы шли. Настя росла, училась, становилась взрослее. Геннадий Васильевич старел, но держался — ради неё. Каждое утро заставлял себя вставать, делать зарядку, пить таблетки. Надо было дожить, пока она встанет на ноги.
В школе Настя училась хорошо. Не отличница, но твёрдая хорошистка. Особенно ей давались биология и химия — Геннадий Васильевич сам с ней занимался, объяснял то, что в учебниках было написано сухо и непонятно. Иногда они засиживались допоздна, спорили о каком-нибудь ферменте или реакции, и он ловил себя на мысли, что давно так не увлекался.
С рукой она научилась справляться. Левой писала медленно, но разборчиво. Правую использовала как могла — придержать тетрадь, прижать книгу. На физкультуре её освободили от большинства упражнений, но она всё равно приходила — сидела на скамейке, болела за одноклассников. Те поначалу сторонились, потом привыкли. Даже подружки появились — две девчонки с соседней улицы, такие же тихие и книжные.
В шестнадцать Настя заявила, что хочет стать врачом. Вот так вот, с порога, без предисловий — хочу быть врачом, и всё тут!
— Ты это серьёзно? — Геннадий Васильевич аж крякнул от неожиданности, — Настюх, это ж трудно! Шесть лет учиться, потом ординатура, это ещё два года, итого восемь! И учёба там — не сахар, зубрёжка сплошная, латынь эта, анатомия…
— Серьёзно, дед. Я всё обдумала. Хочу людям помогать. Как ты мне помог тогда.
— С твоей рукой-то как? Там же практика, руками работать надо…
— А что рука? Рука как рука! Я же не в хирурги собираюсь, там точно не потяну. Можно терапевтом пойти, как ты. Или вот ещё лучше — реабилитологом! Буду таких, как я, на ноги ставить. Я-то знаю, каково это — когда тело не слушается, когда хочешь сделать, а не можешь. И знаю, что справиться можно, если захотеть по-настоящему!
Геннадий Васильевич поглядел на неё — на эту девчонку, которую он подобрал на вокзале два года назад. Теперь ей шестнадцать, почти взрослая, с упрямым подбородком и решительным взглядом. И он понял — она справится.
— Ладно, — сказал он, — Будем готовиться. Химию подтянуть надо, и биологию тоже. Я тебе помогу.
Они готовились вместе — он объяснял, она учила. Иногда до глубокой ночи сидели над учебниками, спорили, ругались, мирились. Геннадий Васильевич чувствовал себя нужным, живым. Впервые за много лет.
ЕГЭ Настя сдала на высокие баллы — сама не верила, когда результаты пришли, прыгала по комнате как ненормальная, а Геннадий Васильевич делал вид, что ворчит, мол, чего скачешь, пол провалишь, а сам еле сдерживался, чтобы не расплакаться от гордости. Прошла в медицинский на бюджет — в Саратов, не так уж и далеко от их посёлка, можно на выходные приезжать. Геннадий Васильевич провожал её на вокзал — на тот самый вокзал, где когда-то нашёл грязную испуганную девчонку за кадкой с фикусом — и думал, что вот оно, круг замкнулся. Только теперь она уезжала не в никуда, а в будущее. В нормальное человеческое будущее.
— Я буду приезжать каждые выходные, слышишь? — тараторила Настя, вцепившись в его руку, — Или через выходные, если сессия! И звонить буду каждый день, обязательно!
— Да куда тебе каждый день, учиться надо! Раз в неделю позвонишь, и хватит с меня!
— Каждый день, дед! Не спорь!
Она обняла его крепко-крепко, здоровой рукой прижала к себе, уткнулась носом в плечо. Он обнял её в ответ, погладил по волосам — и отвернулся, чтобы она не видела его лица. Старый дурак, расклеился совсем, глаза на мокром месте…
— Иди уже, — сказал он хрипло, откашлялся, — Опоздаешь на поезд, беги давай!
***
Настя сдержала обещание. Звонила каждый день — хоть на пять минут, но звонила. Бывало, он ворчал — да хватит уже, занимайся учёбой! А сам ждал этих звонков, как мальчишка. Приезжала через выходные, а то и каждые — привозила учебники, показывала конспекты, тараторила про однокурсников и преподавателей. Геннадий Васильевич слушал, кивал, давал советы. Гордился ею — так сильно, что порой и сам себе удивлялся. Ну надо же, его Настька — студентка медицинского!
В институте ей было непросто. Анатомичка, практические занятия, бесконечные зачёты — всё требовало двух здоровых рук. Но она приспособилась. Конспекты вела на ноутбуке, который Геннадий Васильевич купил ей на первую стипендию и свою пенсию. На практике работала в паре с одногруппницей, которая помогала там, где нужны были обе руки. Преподаватели сначала сомневались, потом увидели её упорство и отстали.
На третьем курсе она влюбилась. Парня звали Денис, он учился на том же факультете, хотел стать хирургом. Высокий, спокойный, руки большие, голос негромкий — основательный такой парень, не вертопрах какой-нибудь. Геннадий Васильевич присматривался к нему строго, задавал каверзные вопросы про диагнозы и методы лечения — тот отвечал толково, не юлил. Ладно, одобрил про себя Геннадий Васильевич, нормальный вроде. И главное — на Настину руку смотрел как на что-то само собой разумеющееся, не жалел, не отводил взгляд. Значит, человек.
— Дедушка, а ты не против, если мы поженимся? — спросила Настя на четвёртом курсе, и глаза у неё блестели так, что сразу всё понятно было.
— Против, — буркнул он, хотя внутри всё пело, — После ординатуры женитесь. Сначала диплом получи, а то знаю я вас, молодых — свадьба, дети, и прощай учёба!
Настя засмеялась, обняла его крепко-крепко.
— Хорошо, дед. После ординатуры. Договорились!
Она закончила медицинский с красным дипломом. Пошла в ординатуру по медицинской реабилитации — как и хотела. Специально выбрала клинику, где лечили детей с ДЦП и другими двигательными нарушениями. Коллеги удивлялись, как она справляется с одной здоровой рукой, а она отвечала — зато я понимаю, каково им. Это важнее любой техники.
Свадьбу сыграли сразу после ординатуры, как и договаривались. Скромную, без размаха — расписались в загсе, потом ужин в маленьком кафе для своих. Человек двадцать набралось, не больше. Геннадий Васильевич вёл Настю к жениху вместо отца — она сама попросила, и он, конечно, согласился. Шёл, держал её за руку, а в голове стучало: вот оно, Генаша, вот ради чего стоило жить все эти годы. Ради этого момента.
— Дед, ну ты чего, — шептала Настя, когда он достал платок, — Всё же хорошо.
— Хорошо, — кивал он, — Всё хорошо.
Через год родился внук. Для Геннадия Васильевича — внук, хотя по крови никто. Да какая разница, кровь эта! Назвали мальчика Игорем — в честь погибшего сына. Настя сама предложила, Денис не возражал. Геннадий Васильевич держал младенца на руках — осторожно, боялся уронить, руки-то уже не те — и думал: вот оно, Генаша, счастье. Не книжное, не киношное. Настоящее. Тёплое. Сопит вот, маленький, и носик такой смешной…
***
Ему исполнилось восемьдесят пять, когда ноги перестали слушаться. Врачи говорили — возраст, износ, ничего не поделаешь. Геннадий Васильевич и сам всё понимал, не первый год на свете живёт, сам такое пациентам говорил когда-то. Настя перевезла его к себе, в город. Выделила комнату, оборудовала поручнями, всякими приспособлениями — откуда только узнала про такое! Сама ухаживала за ним — мыла, кормила, бельё меняла. Как он когда-то за Зиной. Круг замкнулся, думал он иногда.
— Ты не должна, — ворчал он, хотя в душе был благодарен до слёз, — У тебя работа, ребёнок. Нечего со стариком возиться!
— Должна, — отвечала она, — Ты за мной ухаживал, когда я была никому не нужна. Теперь моя очередь.
— Я тебя не растил для этого.
— А для чего?
Он не знал, что ответить. Может, ни для чего. Может, просто потому что не мог иначе.
Денис не возражал против тестя в доме — хотя какой он тесть, так, названый дед, но прижилось как-то. Помогал, когда мог: носил Геннадия Васильевича в ванную, когда тот совсем ослаб и сам не мог, возил на коляске в парк — подышать воздухом, на голубей поглядеть, на детишек в песочнице. Хороший мужик Денис оказался, не ошиблась Настька с выбором!
Игорёк, которому стукнуло уже пять, прибегал к дедушке Гене каждый вечер — то сказку послушать, то просто посидеть рядом, повертеть в руках дедовы очки или стетоскоп, который Геннадий Васильевич так и не выбросил, хранил как память о работе. Настя опять ходила с животом, и Геннадий Васильевич посмеивался — доживу, говорил, посмотрю на внучку! Почему-то он был уверен, что девочка будет. Чуял нутром каким-то, что ли.
Настя приходила к нему после работы. Садилась рядом, рассказывала про своих маленьких пациентов. Про мальчика Сашу, который сделал первые шаги после года реабилитации. Девочка Маша научилась держать ложку — родители плакали от счастья, когда увидели.
— Ты молодец, — говорил Геннадий Васильевич, — Я горжусь тобой.
— Это ты молодец, дед. Ты меня нашёл. Ты меня вырастил. Без тебя я бы… — она не договаривала.
Они оба знали, что без него она бы не выжила. Замёрзла бы на вокзале, или вернулась в интернат, или сделала что-нибудь с собой. Но он её нашёл. Подобрал. И вырастил человека.
— Настя, — сказал он однажды вечером, когда за окном шёл снег, — Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что ты есть. Что ты вернула мне жизнь.
Она молчала, только держала его за руку. За ту самую руку, которая когда-то вытащила её из угла вокзального зала.
— Это ты вернул мне жизнь, дед. Мы квиты.
***
Зиночка родилась в марте — крохотная, с тёмными, как у Дениса, глазами. Геннадий Васильевич держал её на руках и плакал, не стесняясь. Да и кого стесняться-то, свои все! Назвали в честь его Зины — Настя сама предложила, и он еле выговорил «спасибо», так горло перехватило.
— Теперь у тебя полный комплект, дед, — смеялась Настя, — Внук и внучка. Как заказывал!
Он прожил ещё полгода. Успел увидеть, как Зиночка начала улыбаться, узнавать лица. Научил Игорька играть в шашки — тот схватывал на лету, дед нарадоваться не мог. И сказал Насте всё, что хотел, ничего не оставил на потом.
Умер тихо, во сне, на девяносто первом году жизни. Настя была рядом — сидела у его кровати, держала за руку. Почувствовала, как дыхание стало реже, потом затихло совсем.
Она не плакала. Сидела и глядела на его лицо — спокойное, умиротворённое. Он больше не мучился, не терпел боль в суставах, не задыхался. Ушёл легко, как засыпают уставшие после долгого дня.
На похороны приехало много людей. Бывшие пациенты, коллеги из больницы, соседи из посёлка — те, кто ещё остался. Все говорили — хороший был человек, настоящий врач, земля пухом. Настя стояла у могилы и думала: нет, вы не знаете. Вы не знаете и половины. Он был не просто врач. Он был… всё. Отец, дед, учитель. Человек, который вытащил её из ада и показал, что можно жить по-другому.
Когда разошлись, она осталась одна у холмика свежей земли. Положила цветы, постояла молча.
— Спасибо, дед, — сказала она негромко, — За всё спасибо. Я не подведу.
И пошла домой — к мужу, к сыну, к своим маленьким пациентам. Жить дальше. Как он хотел.
Эпилог
Прошло десять лет. Анастасия Сергеевна — она оставила девичью фамилию, так захотела сама, в память о той девочке с вокзала — работала заведующей отделением реабилитации в детской клинике. На стене её кабинета висела фотография в простой рамке. Снимок сделал Денис в первый год их знакомства, когда они с дедом приезжали к ней в город: пожилой мужчина и молодая женщина на перроне, оба улыбаются.
— Это мой дедушка, — говорила она, когда спрашивали, — Он меня нашёл, когда мне было четырнадцать. И вырастил.
— Настоящий дедушка?
— Настоящее не бывает.
Она приходила на работу каждый день — и в дождь, и в снег. Потому что там её ждали дети. Такие же, какой когда-то была она сама. С непослушными руками и ногами, с испуганными глазами, с родителями, которые не знали, что делать.
— Всё будет хорошо, — говорила она им, — Я знаю, сейчас трудно. Но вы справитесь. Обязательно справитесь.
И они ей верили. Потому что видели — она понимает. Она такая же. И она смогла.
А по вечерам Анастасия Сергеевна возвращалась домой, ужинала с семьёй — шумно, весело, с разговорами обо всём на свете. Игорь, которому стукнуло уже шестнадцать, вымахал выше отца на полголовы и собирался поступать в медицинский — по стопам матери, как он важно говорил. Младшая, Зиночка, училась в четвёртом классе и мечтала стать ветеринаром, потому что «животных жалко, а людей пусть мама лечит». Деда она почти не помнила, слишком маленькая была, когда он умер, но фотографию, где он держит её на руках — сморщенный, счастливый, со слезами на щеках — она хранила у себя в комнате, на полке с книжками.
Перед сном Настя всегда останавливалась у той фотографии в коридоре.
— Спокойной ночи, дед, — говорила она тихо, — Я тебя помню.
И шла спать. Спокойно, как засыпают люди, которым не за что стыдиться и нечего бояться. Люди, которые знают, что их любили — и которые сами умеют любить.
Автор: G.I.R
