Глава 7. Новая должность
Первый месяц на новой работе я не жила — существовала. Не спала, не ела толком, Лиду почти не видела.
Она теперь жила со мной — в маленькой комнатке при облисполкоме. Ходила в школу, делала уроки, ждала меня вечерами. Иногда я приходила так поздно, что она уже спала — в обнимку с Машей, коленки к подбородку подтянуты.
А работа… работа оказалась — не приведи господи.
Тринадцать детдомов по области. Четыре интерната. Шесть госпиталей. И везде одно и то же — голод, нехватка, крики о помощи. Муки нет, крупы нет, мяса отродясь не видели.
А я — одна. Ну, почти одна. Три помощника, которые сами ничего не понимают.
— Зоя Михайловна, — жаловался Костя, молодой парень, толковый, но зелёный. — Из Михайловского детдома звонили. Говорят — дети пухнут с голоду. А у нас на складе — шаром покати.
— Езжай в колхоз. Договаривайся.
— Был уже. Не дают. Говорят — самим не хватает.
— Тогда в другой езжай. И в третий. Пока не договоришься.
Смотрел тоскливо, но ехал. А что ему оставалось?
Через две недели поняла: так нельзя. Мы тушим пожары, затыкаем дыры, а системы — нет. Бардак.
Собрала своих — всех троих.
— Слушайте. Нам надо знать, что есть в каждом колхозе области. Сколько зерна, картошки, молока. И сколько нужно каждому учреждению. Тогда сможем планировать.
— Это ж сколько работы, — охнул Костя.
— Много. Но иначе — никак.
Неделю составляли списки. Ездили, переписывали, считали. К концу у меня была толстая тетрадь — вся в цифрах. Сколько где есть. Сколько куда надо.
И тут выяснилось интересное.
Зерна в области — хватает. Просто распределяется оно криво. Куда-то везут много, куда-то — ничего. Одни склады ломятся, другие — пустые.
— Как так? — спросила я у местного чиновника.
Он замялся.
— Ну… связи разные… кто с кем договорится…
Связи. Вот оно что. Кто-то договаривается, кто-то взятку даёт — а дети дохнут.
Пошла к председателю облисполкома. Выложила на стол свою тетрадь.
— Смотрите. Колхоз «Красный луч» — двести тонн зерна сверх плана. Михайловский детдом — в сорока километрах. Дети пухнут. Почему зерно туда не везут?
Он полистал тетрадь. Поморщился.
— Это… сложный вопрос.
— Что сложного? Зерно есть — дети голодные. Дайте разнарядку.
— Понимаете, там свои договорённости… Председатель колхоза — человек заслуженный… Неудобно давить…
Я встала. Посмотрела на него сверху вниз.
— Товарищ председатель, — сказала тихо, чтобы каждое слово дошло. — Мне из Москвы дали полномочия. Вот бумага, вот печать. Если вы не поможете — буду действовать сама. И в Москву напишу, что местная власть саботирует снабжение. Как думаете, что вам за это будет?
Он побледнел.
— Не надо в Москву. Разберёмся.
— Три дня. Если через три дня в детдоме не будет зерна — пишу докладную.
Зерно привезли через два.
А ещё через неделю ко мне пришёл человек. Неприметный, серенький, глазки бегают.
— Вы — новая начальница по снабжению?
— Я.
— Поговорить надо.
Сел, достал из кармана пачку денег. Положил на стол.
— Вот. За понимание.
— Какое понимание?
— Чтобы не лезли куда не надо. Не трогали кого не надо. А мы — благодарность. Каждый месяц.
Взятка. Вот так, в лоб.
Я смотрела на деньги. Потом подняла глаза на него.
— Знаешь, что я сейчас сделаю?
Он напрягся.
— Милицию вызову. Сядешь за подкуп должностного лица. В военное время — сам знаешь, какой срок.
Он вскочил, схватил деньги.
— Погоди, погоди… Я ж по-хорошему…
— Пошёл вон. И своим передай — сунетесь ещё раз, всех посажу.
Выбежал. А я сидела и думала: вот оно как. Не немец враг — свои же. Крысы, которые жрут, пока дети дохнут.
Ничего. Справлюсь.
Вечером пришла домой поздно. Лида не спала — сидела на кровати, ждала.
— Мама Зоя, — она теперь звала меня так, и каждый раз у меня ком к горлу подкатывал, — ты устала?
— Устала, маленькая.
— Хочешь, чаю заварю?
— Хочу.
Убежала на кухню. Слышу — гремит посудой, напевает что-то. Живая, весёлая. Совсем не та тень, что месяц назад.
Принесла чай — в большой кружке, с сахаром. Сахар она у соседки выменяла на свой хлеб. Знаю. Не ругала — какой смысл?
— Мама Зоя, а ты правда теперь начальница?
— Правда.
— И все тебя слушаются?
— Не все. Но стараюсь.
Она задумалась.
— А плохие люди есть? Которые не слушаются?
— Есть, Лидочка. К сожалению.
— А ты их победишь?
Я посмотрела на неё — серьёзную, с большими глазами. Моя дочка. Моя.
— Побежу, — сказала. — Обязательно побежу.
На следующий день начались неприятности.
Кто-то проколол шины на машине. Кто-то разбил окно в кабинете. Кто-то написал донос — мол, ворую продукты.
Проверка пришла — ничего не нашла. Но нервы помотали.
— Это они, — сказал Костя. — Те, кому дорогу перешли. Пугают.
— Пусть пугают.
Но ночью, когда Лида спала, я сидела у окна и думала: а вдруг доберутся? Не до меня — до неё?
Нет. Нельзя бояться. Страх — это конец.
Вспомнила Ванечку. Его письмо: «Мам, не бойся. Мы победим». Он не боялся — там, на фронте, под пулями. А я тут испугаюсь каких-то крыс?
Не дождутся.
Я тогда ещё не знала, что самое страшное — впереди. Что через месяц мне придётся выбирать между долгом и жизнью. И что цена выбора — всё, что у меня осталось.
