Глава 8. Выбор
«У каждого есть черта, через которую не переступишь. Я свою черту в ту ночь нашла.»
Случилось это в ноябре. По ночам уже подмораживало, деревья стояли голые, чёрные на фоне серого неба. Тоскливое время.
Меня вызвали в горисполком. Срочно, без объяснений. Оставила Лиду с соседкой, пошла.
В кабинете сидели трое. Председатель горисполкома — тот самый, которому я докладной грозила. Человек в форме НКВД — майор, судя по петлицам. И третий, штатский, с глазами как у дохлой рыбы. Холодные, неподвижные.
— Садитесь, — сказал майор.
Села. Жду.
— Гражданка, — начал он, — поступила информация. Злоупотребление служебным положением. Использование государственных ресурсов в личных целях.
— Каких ресурсов? В каких целях?
— Продукты. Зерно, мука. Раздаёте направо-налево, а отчётности — никакой.
Я чуть не рассмеялась. Отчётности — никакой?
— Раздаю детям. Голодным. И отчётность — вот.
Достала из сумки тетрадь. Ту самую, толстую. Положила на стол.
— Каждый килограмм записан. Куда, когда, кому.
Штатский взял, полистал. Лицо — каменное.
— Записи записями, а факт — фактом. На вас показания есть.
— Чьи?
— Не важно. Важно — вас обвиняют в хищении социалистической собственности. В военное время. Сами понимаете.
Понимала. Расстрел. Или лагеря. Третьего не дано.
— Это ложь, — сказала спокойно. — Ничего не воровала.
— Разберёмся.
Махнул рукой конвойному. Тот шагнул ко мне.
— Вы арестованы. До выяснения.
Камера — маленькая, сырая. Одна лавка, одна лампочка под потолком. Окна нет. Воздух спёртый, пахнет плесенью.
Сидела, смотрела в стену. Думала.
Это они. Те, кому дорогу перешла. Организовали, подстроили. Сначала — запугивание. Потом — донос. Теперь — арест.
Странное дело — я не боялась. Должна была, а не боялась. Может, потому что терять нечего? Мужа нет, сына нет.
А потом вспомнила — Лида.
Лида, которая сейчас ждёт меня. Не понимает, куда я делась. Которая снова станет сиротой, если меня…
Вот тут стало страшно.
Допрашивали два дня. Одно и то же, по кругу. Где брала зерно? Кому давала? Сколько оставляла себе?
Я отвечала правду. Снова и снова. Они не верили.
На третий день пришёл штатский. Сел напротив, закурил.
— Послушайте, — сказал почти дружелюбно. — Мы не звери. Понимаем — время тяжёлое, соблазны большие. Вы человек простой, необразованный. Могли не понять, что делаете.
— Понимала.
— Ну вот. Признайтесь — и всё закончится. Дадут небольшой срок. А будете упираться — трибунал.
— В чём признаться? В том, чего не делала?
Он вздохнул.
— Упрямая. Это плохо.
— Для кого?
— Для вас. И для вашей… приёмной дочери.
Внутри что-то оборвалось.
— При чём тут она?
— Ни при чём. Пока. Но если вас осудят — её в детдом. Вы же этого не хотите?
Я молчала. Он наклонился ближе.
— Вот что предлагаю. Подписываете признание — в мелких нарушениях, ничего страшного. Получаете условный срок. Остаётесь на свободе. Девочка — при вас.
— А взамен?
— Не лезете больше. Сидите тихо. Не копаете где не надо.
Вот оно что. Не посадить хотят — сломать. Заткнуть.
Я смотрела на него. На эти рыбьи глаза, на сигарету в жёлтых пальцах. И думала: вот он, выбор. Сдаться — сохранить Лиду. Бороться — может, потерять всё.
— Нет.
— Что — нет?
— Не подпишу. Не соглашусь. Делайте что хотите.
Он откинулся на стуле.
— Дура. Полная дура. Пожалеешь.
Ещё два дня — в камере. Есть почти не давали, спать не давали. Допрос за допросом.
Я держалась. Сама не знаю как.
На пятый день дверь открылась. На пороге — человек в хорошем костюме. Не местный.
— Собирайтесь. Вы свободны.
Не поверила.
— С чего вдруг?
— Приказ из Москвы. Дело прекращено. Полная реабилитация.
Вышла на улицу. Солнце ударило в глаза, ноги подкашивались. Рядом — машина. Из неё вышел инструктор, тот самый, седой.
— Живы. Хорошо.
— Что случилось?
— Товарищи перестарались. Разберёмся.
— А Лида?
— Дома. Ждёт.
Она бросилась мне на шею, едва я переступила порог. Плакала, смеялась, не отпускала.
— Мама Зоя… мама Зоя… Я думала — не вернёшься…
— Вернулась, маленькая. Вернулась.
Сидели на кровати, обнявшись. Я рассказывала ей сказку — какую-то глупую, первую, что в голову пришла. Она засыпала у меня на руках.
А я смотрела в окно и думала.
Пять дней. Всего пять — а будто год прошёл. Постарела на десять лет. Виски седые стали — раньше не было.
Но выстояла. Не сдалась. Не предала.
Через неделю узнала: тех, кто это устроил, арестовали. Штатского с рыбьими глазами, председателя, ещё нескольких. Целая банда. Воровали продукты, списывали на «усушку-утруску», продавали налево.
— Вы им мешали, — объяснил инструктор. — Вот и решили убрать.
— А если бы не вы?
Он пожал плечами.
— Тогда — да. Могло кончиться плохо.
Я кивнула. Понимала — повезло. Чудом повезло. В другой раз могут не спасти.
Но думать об этом не стала. Есть работа. Есть Лида. Есть тысячи голодных детей.
Надо жить. Надо кормить. Надо бороться.
Потом, много лет спустя, меня спрашивали: как вы не сломались? Я не знала, что ответить. Наверное — потому что иначе не умела. Знала: сломаюсь — умрут дети. А этого допустить не могла.
