Антонина Аркадьевна вздрогнула от хлопка входной двери.
— Слава? — она встала в дверном проёме в выцветшем халате.
Её сын — тридцать восемь лет, небритый, с опухшим лицом — прошёл мимо. Бывший ведущий программист. Теперь — человек, ночующий в детской с потёртым ковром «Карта мира».
— Спать иди, — сказал он.
— На столе борщ.
Три месяца с тех пор, как Марина выставила его вещи в коридор, а шестилетнего Мишу увезла к родителям. Три месяца «это временно, мам».
За окном февральское утро едва пробивалось сквозь грязные стёкла. Антонина смотрела на остывающий кофе. «Пенсия через четыре дня», — считала она. «На лекарства хватит. На очки — вряд ли».
Дверь в комнату сына открылась. Он прошёл к холодильнику, заглянул внутрь.
— На собеседование сегодня не пойдёшь? — спросила она.
Слава захлопнул дверцу холодильника.
— А смысл? Чтобы двадцатитрёхлетний мальчик сказал, что я «не вписываюсь в молодую команду»?
Его телефон завибрировал. Слава посмотрел на экран и выскочил из кухни.
Через стену она слышала его голос.
— Марин, что значит «не хочет»? Он мой сын! Да, я помню про алименты! Думаешь, мне нравится жить с матерью?
Потом стало тихо.
Антонина подошла к комнате сына, приоткрыла дверь. Слава сидел на кровати, сжимая телефон.
— Миша не хочет со мной разговаривать, — сказал он. — Её новый — Игорь — купил ему приставку. Теперь он меня Славой называет. Не папой, а Славой.
Антонина прикусила губу.
— С тобой бывает такое, когда ненавидишь свою жизнь так, что хочется исчезнуть?
Слава поднял голову. Впервые за долгое время он посмотрел на мать.
— Каждую минуту.
— Какой к чёрту курьер?! — Слава вернулся после очередного отказа с собеседования. — Я пятнадцать лет проектировал архитектуру баз данных для международных компаний! А теперь мне предлагают развозить пиццу!
— Может, временно…
— Нет у меня времени на «временно». Марина подала на увеличение алиментов. Мише нужен репетитор и бассейн. А я даже не знаю, плавать он научился или нет!
Антонина стояла у плиты, помешивая суп, который никто не съест. От жалости к сыну сердце сжималось. И тут же — злость на его бывшую, на него самого, на собственное бессилие.
Она никогда не была сентиментальной. Не обнимала, не сюсюкала. Любовь — это борщ на столе и чистое бельё. Теперь казалось, что упустила важное.
— Твой отец тоже не сразу нашёл себя.
— Не начинай, — Слава поморщился. — Не надо историй про великого Аркадия Петровича, который «всего добился своим трудом».
— У него было больше неудач, чем успехов. Просто о неудачах не помнят.
— Зато он помнил о моих. Особенно о Марине. Как он сказал на свадьбе? «Посмотрим, что из этого получится».
Антонина промолчала. Аркадий, вернувшись со свадьбы сына, долго сидел на кухне. «Она его не любит, Тоня». «Зачем ты так?» «Увидишь. Она его использует, а потом выбросит».
Ночью Антонина проснулась от странного звука — то ли плач, то ли смех. Она вышла в коридор. Из-под двери комнаты сына пробивался свет.
Звук повторился. Она открыла дверь.
Слава сидел на полу у кровати. Вокруг него были разбросаны фотографии, детские рисунки. Рядом стояла бутылка водки.
— Нашёл, — он поднял глаза. — В куртке. Миша нарисовал на день рождения.
Он протянул ей листок: кривые человечки, синее небо, жёлтое солнце. Внизу детским почерком: «Папе от Миши».
— Ты веришь, что мы помиримся?
Антонина села рядом на пол, прислонилась к стене.
— Нет. Не верю.
— Наконец-то правда.
— А ты хочешь помириться?
— Не знаю. Иногда мне кажется, что я её люблю. А иногда — ненавижу. За Мишу точно ненавижу.
Они сидели молча. За окном проехала машина, осветив комнату фарами.
— Боюсь, что сопьюсь, — сказал Слава. — Как дядя Витя.
Брат Аркадия. Умер от цирроза в сорок два. Красавец, талант, гитарист. Потерял работу, потом жену, потом — себя.
— Не допущу, — сказала Антонина.
Днём, пока Слава спал, Антонина разбирала балкон. В дальнем углу под лыжами нашла коробку с надписью «А.П.» — Аркадий Петрович.
Внутри лежали записные книжки, фотоаппарат, документы и конверты, перевязанные выцветшей лентой.
Она развязала ленту. Первый конверт — ей, 1983 год. Их первая ссора, она уехала к родителям. Второй — тоже ей, 1995-й, когда думали разводиться. Он не отдавал этих писем.
Конверт с надписью «Славе». Дата — апрель 2009-го. За полгода до смерти Аркадия.
Она повертела конверт в руках. Открыть? Нельзя. Но Аркадия нет, а Славе нужна поддержка…
Она надорвала уголок, потом остановилась. Нет. Это должен сделать сам Слава.
— Что это? — спросил Слава, когда вечером она протянула ему конверт.
— От отца. Нашла на балконе.
— Не прочитала?
— Нет.
— Врёшь.
— Проверь. Конверт запечатан.
Слава вертел письмо в руках.
— Наверное, очередные нравоучения. «Сын, я знал, что ты сделаешь неправильный выбор».
— Прочитай. Я ведь тоже не знаю, что там.
Слава надорвал конверт, достал сложенный лист. Начал читать — и его лицо изменилось.
— Что там?
Он протянул ей письмо.
«Славка.
Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Или я оказался трусом, чтобы сказать тебе всё лично.
Я ошибался. Во всём. Ты сделал правильный выбор с профессией — технологии, это будущее. А я остался в прошлом со своими заводами.
Я ошибался насчёт Марины. Не потому, что она плохая — она не для тебя. Вы разные. Но я не имел права лезть.
И главное — я ошибался, когда не говорил, как горжусь тобой. А я горжусь, сын. Ты сильнее меня. Умнее. Добрее.
Прости меня за всё. Особенно за то, что никогда не умел это сказать.
Твой отец».
Антонина подняла глаза. Слава стоял у окна.
— Он знал про Марину. Почему не остановил меня?
— Ты бы послушал?
Слава обернулся — лицо мокрое.
— Нет. Но если б он сказал это раньше… Хоть раз сказал, что гордится…
Антонина обняла его — впервые за много лет.
— Я не знаю, как жить дальше.
— Поэтому мы здесь. Чтобы понять.
Утром Слава ушёл рано. Не на собеседование — она знала.
Вернулся вечером — трезвый, с продуктами.
— Что готовить? — спросил он, выкладывая на стол овощи.
— Ты?
— Суп. Простой.
Пока он шинковал овощи, она смотрела на его спину, сутулую. Будто только сейчас увидела, что перед ней — взрослый мужчина, израненный жизнью.
— Устроился сегодня, — сказал он. — В продуктовый. Грузчиком.
Она молчала.
— Зарплата маленькая. Но на алименты хватит. И тебе помогу с квартплатой.
— Завтра первый день. Страшно, представляешь? Мне, взрослому мужику, страшно идти грузчиком.
— Знаешь, что твой отец говорил? «Страшно не падать. Страшно не подниматься».
Слава усмехнулся.
— Никогда он такого не говорил.
— Может, и не говорил. Но мог бы.
Прошёл месяц. Слава работал грузчиком, потом — ночным кассиром. На третьей неделе — первый звонок от Миши. Неловкий, короткий.
Он начал бриться. Записался на курсы. Купил абонемент в бассейн — Мише.
Однажды пришёл домой оживлённый.
— Освободилась квартира в соседнем подъезде. Однушка, маленькая. Но в аренду недорого.
— Съезжаешь? — спросила она, чувствуя пустоту внутри.
— Если не против. Помогать буду всё равно.
— Конечно, не против.
Вечером, когда Слава ушёл на курсы, Антонина села у окна. За окном падал апрельский снег — мокрый, тяжёлый.
«Опять одна».
В прихожей звякнул ключ. Слава вернулся раньше.
— Ты плачешь?
— Нет. Лук чистила.
— Какой лук? Мам, ты чего?
— Ничего. Просто подумала… как опять одна останусь.
Слава сел напротив, положил перед ней ключи.
— Я подумал… может, переедешь со мной?
— В однушку? Зачем тебе там старуха?
— Какая ты старуха. А Миша будет приходить. Ему бабушка нужна.
— Врёшь.
— Вру. Это мне нужно. Я не хочу больше быть один.
Антонина смотрела на сына и видела в его глазах не упрямство, не обиду. Покой.
— Там окна на южную сторону. Цветы твои хорошо будут расти.
Они переехали через неделю. Квартира была крошечной, но светлой. Антонина привезла цветы. Слава купил телевизор с голосовым управлением.
Через месяц раздался звонок.
— Слава дома? — спросил детский голос.
— Нет ещё. А ты кто?
— Миша. А вы бабушка Тоня? Папа рассказывал про вас. А правда, что у вас есть ковёр с картой мира?
Ковёр они повесили на стену в комнате — над диваном, где спал Слава. Миша приходил по субботам. Сначала ненадолго, потом — на целый день.
В субботу Антонина варила борщ — на троих. Из комнаты доносились голоса — Слава показывал Мише что-то на компьютере.
Телефон завибрировал. Сообщение от Славы: «Спасибо».
Она улыбнулась. Светило майское солнце, в кастрюле булькал борщ, из комнаты доносился смех.
«Аркадий, ты бы гордился им сейчас».
