Полинка свалилась в понедельник. Утром ещё скакала по квартире, таскала за хвост плюшевого зайца, а к обеду легла на диван и затихла. Катя потрогала лоб — горячий, сухой. Градусник показал тридцать восемь и семь.
К вечеру стало хуже. Девочка дышала часто, поверхностно, и при каждом вдохе тихонько постанывала. Катя вызвала скорую. Фельдшер послушал, посветил фонариком в горло, коротко сказал:
— Собирайтесь, мамочка. Поедем.
В приёмном покое было шумно — где-то плакал младенец, медсестра катила гремящую каталку по коридору. Полинка висела на Кате, вцепившись в ворот её кофты, и тихо скулила. Дежурный врач — молодая женщина с усталым лицом — осмотрела, назначила рентген и сказала:
— Пневмония. Правосторонняя. Будем класть.
Катя кивнула и набрала Игоря. Он ответил не сразу.
— Алё. Чё случилось?
— Полинку кладут в больницу. Пневмония.
Тишина. Потом какой-то шум на фоне — музыка, голоса.
— Ты где? — спросила Катя.
— С Лёхой сидим. А ты чё, не справишься? Ты ж с ней, вот и…
— Мне нужны вещи. Её пижама, тапочки, зубная щётка. И деньги на карте проверь, я не знаю, сколько там.
— Ладно, завтра завезу. Щас не могу, я тут… ну ты понимаешь.
Он не завёз. В среду Катя написала ему список. Игорь прочитал и ответил: «ок». Больше ничего.
В палате было четыре койки. Напротив Полинки лежал мальчик лет семи с загипсованной рукой, а рядом — девочка помладше с трубкой в носу. Её бабушка, Зинаида — крупная, коротко стриженная, в мужском спортивном костюме — заняла стул у окна и с первого вечера взяла над палатой негласное шефство.
— Ты ела сегодня? — спросила она Катю на второй день, когда та вернулась из процедурного с Полинкой на руках.
— Да, в столовой.
— В какой столовой, милая? Там каша из опилок и чай из пакетика. На, держи.
Она достала из пакета контейнер — внутри картошка с укропом и две куриные котлеты.
— Дочка привозит каждый день. На двоих хватит.
— Не надо, я…
— Бери, говорю. Не разговаривай.
Катя взяла. Ела на подоконнике, пока Полинка дремала после капельницы. Котлеты были простые, домашние, чуть пересоленные. Катя доела и только тогда сообразила, что со вчерашнего утра у неё во рту не было ничего, кроме больничного хлеба и кипятка из титана.
На третий день врач сменила антибиотик. Сказала — тот, что капали, не даёт нужного эффекта.
— Вам нужно купить в аптеке, у нас этот препарат закончился. Вот название, — протянула листок.
Катя посмотрела на Полинку. Девочка спала, бледная, с тёмными кругами под глазами. Оставить её одну — невозможно. Позвонить Игорю? Он третий день не отвечал на звонки, только писал в мессенджере короткие «ну как она?» и «держитесь».
— Давай я схожу, — Зинаида уже завязывала шнурки на кроссовках. — Моя тоже спит после уколов. Какая аптека, далеко?
— Да я не могу так, вы и так…
— Можешь. Название напиши и деньги переведи. Всё, я пошла.
Вернулась через час — аптека оказалась дальше, чем говорили, пришлось ехать на автобусе. Принесла лекарство и пачку сока для Полинки.
— Сок я от себя, — сказала коротко. — Детям витамины нужны, а тут их кормят, будто наказывают.
Катя перевела деньги и молча села рядом с дочкой. Полинка открыла глаза, увидела маму, прошептала «пить» и опять закрыла. Катя поднесла к её губам стакан с водой, придержала голову. Третий день она тут одна. Чужая женщина купила лекарство, а родной отец не может доехать до больницы.
***
В пятницу Игорь всё-таки появился. Зашёл в палату в расстёгнутой куртке — и на этот раз не с пустыми руками. В пакете лежали Полинкины колготки, тёплая кофта, пачка печенья и раскраска с фломастерами.
— Вот, — сказал, ставя пакет на тумбочку. — Раскраску сам выбрал. С принцессами, она ж любит.
Полинка с принцессами — ну да, два года назад. Сейчас она рисовала только животных, весь холодильник был увешан её лошадками и собаками. Но Игорь этого не знал, а раскраску правда выбирал сам — видно было по тому, как он поставил пакет, чуть подвинул к Полинке, ждал реакции.
— Спасибо, — сказала Катя.
— Ну чё, боец, как ты тут? — он присел на корточки рядом с кроватью, заглянул дочке в лицо.
Полинка посмотрела на него серьёзно, потом протянула руку и потрогала ему щёку. Игорь накрыл её ладошку своей, подержал секунду. Катя смотрела на это и думала — вот если бы он так каждый день. Если бы он приезжал, сидел, спрашивал. Он же может. Он вот прямо сейчас — может. Но пяти минут хватило: телефон зазвонил, Игорь глянул на экран, поднялся.
— Лен, мне надо бежать. Лёха звонит, мы там одну тему решаем. Я ещё заеду, ладно?
Он не заехал. Катя переодела Полинку в привезённую кофту — хоть что-то. Раскраску положила на тумбочку. Полинка даже не открыла — попросила бумагу и нарисовала лошадку.
Зинаида, наблюдавшая всю сцену со своей койки, вечером сказала:
— Хороший мужик, наверное. Когда хочет.
— Когда вспоминает, — ответила Катя.
— Ну да. Это одно и то же.
***
Через восемь дней Полинку выписали. Катя позвонила Игорю утром:
— Нас выписывают. Приедешь забрать?
— Сегодня не могу. У меня дела, не разорваться мне. Возьми такси.
Она взяла такси. Полинка сидела на заднем сиденье, прижимала к себе плюшевого зайца, которого Зинаида нашла в больничной игровой комнате и подарила ей на прощание. Заяц был серый, потрёпанный, с оторванным ухом. Полинка назвала его Кузя.
— Мам, а мы домой?
— Домой, зайка.
— А папа дома?
— Не знаю.
Дома Катя открыла дверь и остановилась на пороге. В прихожей на полу валялись Игоревы кроссовки, рядом — чья-то грязная ветровка. На кухне — раковина, полная посуды. На столе — две пустые коробки от доставки, скомканные салфетки, опрокинутая солонка. В ванной — мокрое полотенце на полу и бритвенный станок прямо на краю раковины, открытый, с лезвием наружу. Катя убрала его подальше, пока Полинка не добралась.
Она уложила дочку, укрыла одеялом, поцеловала в лоб — уже не горячий, нормальный. Вернулась на кухню и начала мыть посуду.
Игорь пришёл вечером. Скинул ботинки в прихожей, заглянул на кухню.
— О, вы уже тут? Нормально всё?
— Нормально. Ей ещё неделю пить лекарство, потом на контроль к врачу.
— Ну и хорошо. Слушай, а поесть чё-нибудь есть? Я с утра не ел.
Катя повернулась. В раковине оставалась ещё половина грязной посуды.
— Игорь, я час назад из больницы. С ребёнком. Мне бы самой сесть.
— Ну и чего, мне теперь голодным сидеть? Я не прошу пир, хлеб с чем-нибудь хотя бы.
Она намазала ему хлеб маслом, поставила чайник. Он ел, листая телефон. Полинка позвала из комнаты — Катя пошла к ней. Когда вернулась, Игорь оставил тарелку с крошками на столе и ушёл в комнату.
В субботу Катя попросила его побыть с Полинкой пару часов — надо было съездить за продуктами, купить йогурты и фрукты, как сказал врач.
— Не, я не могу. Мы с Лёхой договорились — машину его смотреть, там ходовая. Давно обещал.
— Полинка после больницы, мне её в магазин тащить?
— Попроси мою маму. Она вроде свободна.
Уехал. Катя позвонила свекрови.
Валентина Сергеевна приехала к обеду. Зашла, осмотрела квартиру. Катя ждала — сейчас скажет что-нибудь про бардак.
— Катерина, ну это что такое? Вы два дня дома, а у тебя тут как после погрома. Посуда, пыль, раковина грязная.
— Валентина Сергеевна, это не мой бардак. Я восемь дней была в больнице.
— Ну а Игорёк работает, ему не до уборки. Мужчина зарабатывает — женщина следит за домом. Так устроено.
Катя промолчала, надела куртку и ушла. В магазине шла по рядам, складывала в корзину йогурты, бананы, творог, грудку куриную. Возле витрины с детскими сиропами остановилась — точно такой же стоял на полке в процедурном, когда Полинке меняли антибиотик. Катя тогда сидела рядом и держала дочку за руку, а медсестра не могла попасть в вену с третьего раза, и Полинка плакала, и Катя ей шептала: «Тихо, тихо, мама тут». А Игорь в это время — где? Она даже не помнила, что он ей тогда написал. Наверное, «ну как она?». Наверное, «держитесь».
Три года назад было то же самое. Полинка тяжело простыла, две ночи без сна — сбивать температуру, поить из ложечки, переодевать мокрое. Игорь ночевал у друга, потому что «не мог нормально спать из-за плача». Вернулся, когда дочке стало лучше, и сказал: «Ну видишь, справилась». Прошлой зимой у девочки воспалилось ухо — Катя ночами грела компресс, ездила в дежурную поликлинику, сидела с ней в очереди среди кашляющих детей. Игорь в те дни помогал Лёхе менять резину.
Каждый раз одно и то же — только имя друга менялось, а схема оставалась. И каждый раз Катя говорила себе: ну ладно, бывает. Зато не пьёт, не гуляет, зарплату приносит. А потом вспоминала, как он присел на корточки в палате и накрыл Полинкину ладошку своей, — и думала: ведь может же. Может, когда вспомнит. Только вспоминает он всё реже.
***
Вечером Катя уложила Полинку, дала лекарство, почитала ей книжку. Вышла в кухню. Валентина Сергеевна сидела за столом.
— Катерина, я тебе скажу по-матерински. Ты Игорька не пили. Он от этого дёргается, уходит к друзьям, нервничает. Мужикам нельзя давить, им нужен покой дома. Ты создай ему условия — он и сам подтянется.
— Его дочь лежала в больнице. Он приехал один раз, на десять минут.
— Ну он же приехал! А мой Гена, покойник, вообще больниц не признавал. И ничего, троих вырастили.
Она замолчала, и что-то мелькнуло у неё в глазах — быстро, на секунду, будто сама услышала, как это звучит. Но тут же одёрнула себя, подобралась:
— Время было другое, конечно. Но суть та же. Мужику не надо мешать, он сам разберётся.
Катя посмотрела на свекровь. Валентина Сергеевна сама рассказывала, как таскала троих по врачам, стирала руками, варила на всю ораву. Гена работал и приходил к ужину. Тридцать лет — одна. И если сейчас признать, что это было неправильно, то что тогда? Тогда тридцать лет — впустую. Проще верить, что так и надо.
— Спасибо, что посидели с Полинкой, — сказала Катя ровно.
Свекровь уехала. Катя вымыла за ней чашку. Игорь вернулся поздно, довольный, с чёрными пятнами от смазки на пальцах.
— Ну как, мама заходила? Помогла?
— Игорь, сядь. Нам нужно поговорить.
— Ой, Кать, ну опять? Я устал как собака. Давай завтра.
— Нет. Сейчас.
Он плюхнулся на табуретку, вытянул ноги.
— Ну, давай. Что я опять сделал не так?
— Полинка лежала в больнице восемь дней. Мне чужая женщина покупала лекарство, кормила, одежду давала.
— Ну вот начинается. Я работал. Я деньги зарабатывал, между прочим. За больницу кто платить будет — дядя с улицы?
— Ты в субботу с Лёхой ковырялся в машине, пока я одна ребёнка из больницы везла.
— А чего такого? Я же обещал ему. Что мне, людей подводить? Ты вечно из мухи слона делаешь. Другие живут — и ничего, не жалуются.
— Ты раскраску купил с принцессами. Она два года рисует лошадок.
Игорь моргнул. Это его зацепило — не обвинение, а вот это, конкретное, мелкое.
— Ну… перепутал. Подумаешь.
— Не перепутал. Ты просто не знаешь. Тебя нет рядом, Игорь. Ты рядом живёшь, но тебя нет.
— Ну а что, она неправа? Ты посмотри на себя — вечно недовольная, вечно чего-то не хватает. Я чё, виноват, что ребёнок заболел?
Катя стояла у окна. За стеклом горел одинокий фонарь, под ним кто-то выгуливал пса. Тихий вечер, тихий двор. Вот только в этой обычной жизни она уже очень давно одна. Восемь дней в больнице просто убрали декорации и показали то, что было всегда. Она вспомнила, как он сидел на корточках у Полинкиной кровати, держал её за руку — пять минут. Пять хороших минут из восьми дней. Раньше этого хватало. Больше не хватает.
— Я заберу Полинку и уеду к маме.
— Чего? Кать, ну серьёзно? Ну хочешь, я посуду помою?
— Не в посуде дело.
— А в чём тогда? Ну скажи? В Лёхиной машине? Ну смешно же.
— Мне не смешно. Так больше не будет.
Голос ровный. Игорь смотрел на неё, и в его лице проступило не раздражение даже — растерянность. Он не верил. Он привык, что она поворчит и успокоится, как всегда.
— Ну и куда ты пойдёшь? К матери в однушку? С ребёнком? Через неделю назад попросишься.
Катя не ответила. Зашла в спальню, достала с антресоли дорожную сумку — ту самую, с застёжкой, которая заедает, — и начала складывать вещи.
***
У мамы было тесно, зато тепло. Полинке постелили на софе, рядом поставили стул с ночником — она боялась темноты. Мама ничего не спрашивала, только подогрела суп и молча поставила перед Катей тарелку.
— Мам, я потом всё расскажу. Ладно?
— Ладно, доча. Ешь давай.
Полинка заснула быстро — прижала к себе Кузю, подтянула колени к животу. Катя легла рядом на раскладушке. В темноте было слышно, как дочка ровно дышит — чисто, без хрипов, без стонов.
Утром Игорь написал: «Ну и зачем это всё? Приезжай, поговорим нормально». Через час: «Мать позвонила, говорит ты её обидела. Кать, ну не надо так». Ещё через два часа: «Ладно, как хочешь. Сама потом будешь жалеть».
Катя прочитала, выключила экран. Заварила чай, нарезала банан, разложила на блюдечке — Полинка любила есть бананы кружочками, по одному. Девочка забралась на стул, взяла кружочек, откусила половину.
— Мам, а мы теперь тут живём?
— Пока да.
— А папа?
— Папа — у себя.
— А. Ну ладно.
Взяла следующий кружочек. Катя смотрела на неё — на тонкие пальцы, на хвостик, перевязанный вчерашней резинкой, на серьёзное сосредоточенное лицо — и думала, что за восемь дней в больнице Полинка ни разу не попросила позвонить папе. Ни разу.
Зазвонил телефон — Зинаида.
— Ну как вы там, деточка? Моя уже бегает, не остановишь.
— У нас тоже получше. Зинаида, я… мы переехали. От мужа.
Тишина. Потом — спокойно, без удивления:
— Ну и правильно, Катюша. Давно надо было. Ты если что — звони, я серьёзно.
Катя положила трубку и улыбнулась. За окном маминой квартиры раскачивались голые ветки берёзы, на карнизе сидели два воробья и пихали друг друга боками. Мама гремела чайником в кухне. Полинка доела банан, слезла со стула и пошла к софе — показывать Кузе свой новый дом.
— Смотри, Кузя, — говорила она серьёзно, расправляя зайцу оторванное ухо. — Тут мы живём. Тут мама, тут бабушка, тут я, тут ты. Всё. Нам хватит.
Через неделю мама показала Кате что-то в телефоне — Игорь выложил фото из какого-то гаража, улыбается, рядом Лёха и ещё двое, капот открыт, все довольные. Подпись: «Братья, движок, суббота. Что ещё надо для счастья». Дата — вчерашняя. Катя посмотрела и вернула телефон.
— Удали, мам. Не надо мне это.
— А я и не для того показала. Просто чтобы ты не сомневалась.
Катя не сомневалась. Она не знала, что будет дальше — с деньгами, с жильём, со всем остальным. Но сейчас её дочка дышала ровно, ела бананы кружочками и разговаривала с плюшевым зайцем. Мама грела чайник. За окном сидели воробьи. Этого на сегодня было достаточно.
