Мать выжила.
Сорок восемь часов в реанимации — и врачи сказали: «Критический период позади». Оксана плакала от облегчения, прямо в больничном коридоре.
Светка приехала, как обещала. Стояла рядом, когда пустили к матери — на пять минут, в масках, через стекло. Мать лежала бледная, с трубками, но глаза были открыты. Увидела дочерей — моргнула.
— Мам, мы здесь, — сказала Оксана. — Обе здесь.
Мать шевельнула губами. Не услышали — но поняли.
***
Через неделю перевели в общую палату. Шестиместная, тесная, с запахом лекарств и старости. Мать лежала у окна — Оксана договорилась с медсёстрами, сунула денег.
Состояние — стабильное, но тяжёлое. Правая сторона парализована полностью. Речь — невнятная, отдельные слова. Глотание — с трудом. Врачи говорили: «Нужна реабилитация. Долгая, серьёзная. Иначе улучшений не будет».
Реабилитация. Это значило — специальный центр, или сиделка с медицинским образованием, или… Оксана сама. Круглосуточно. Без выходных. Без жизни.
— Сколько стоит сиделка? — спросила она у знакомой медсестры.
— От двух тысяч в день. Если с проживанием — дешевле, но тогда кормить, жильё…
Две тысячи в день. Шестьдесят тысяч в месяц. Плюс лекарства, памперсы, питание. Сто тысяч минимум. А у неё осталось сто двадцать. На месяц с небольшим.
Работы нет. Доходов нет. Перспектив — тоже.
Светка пробыла три дня. Помогала — честно, без отговорок. Сидела с матерью, пока Оксана спала. Привозила еду, бегала в аптеку. Как будто подменили.
На третий день — разговор на кухне.
— Оксан, мне надо ехать. Дети, работа…
— Понимаю.
— Но я хочу сказать… — Светка замялась. — Я была сволочью. Все эти месяцы. Знаю.
Оксана молчала.
— Ты тащила всё одна, а я только обещала и не делала. Это… неправильно было.
— Было.
— Прости.
Оксана посмотрела на сестру. Та стояла у окна, глаза красные. Не притворство — настоящее.
— Я не держу зла, — сказала. — Но мне нужна помощь. Реальная, не обещания.
— Я понимаю. Мы с Генкой поговорили. Можем давать двадцать тысяч в месяц. На сиделку или на что нужно.
— Двадцать?
— Больше не потянем. Ипотека, кредиты… Но двадцать — точно.
Двадцать тысяч. Это — треть от нужного. Но лучше, чем ничего.
— Спасибо, Свет.
— Не благодари. Это мой долг. Она и моя мать тоже.
Светка уехала. Оксана стояла у окна, смотрела, как такси увозит её к вокзалу. Сестра. Наконец-то — сестра.
Лёша приезжал каждый день. Утром — перед работой, на полчаса. Вечером — после. Привозил еду, лекарства, просто сидел рядом.
— Как ты? — спрашивал.
— Держусь.
— Что врачи говорят?
— Что нужен уход. Постоянный. Профессиональный.
— Сиделка?
— Да. Только денег нет.
Он молчал. Потом:
— У меня есть накопления. Немного, но…
— Лёша, нет.
— Почему?
— Это твои деньги. Твоей семьи.
— Ты — моя семья. — Он посмотрел ей в глаза. — Или будешь. Скоро.
— Ты ещё не говорил с Ириной.
— Поговорю. На этой неделе.
— Лёша…
— Оксан. — Он взял её за руки. — Хватит отталкивать. Я хочу помочь. Не потому что должен — потому что люблю. Позволь мне.
Она смотрела на него. Уставшего, небритого, с кругами под глазами. Он разрывался — между двумя жизнями, между ней и семьёй. И всё равно был рядом.
— Ладно, — сказала тихо. — Но это в долг. Отдам, когда найду работу.
— Как скажешь.
Он обнял её. Крепко, надолго.
— Всё будет хорошо, — сказал. — Обещаю.
Она хотела верить. Очень хотела.
В субботу — выписка. Мать везли домой на специальном транспорте, лёжа. Санитары подняли на девятый этаж — лифт так и не работал.
Квартира. Та же — и совсем другая. Теперь здесь будет больница. Круглосуточно. Навсегда?
Мать лежала в своей комнате, смотрела в потолок. Говорила с трудом — отдельные слова, невнятные.
— До-ма, — сказала.
— Дома, мам. Ты дома.
— Хо-ро-шо.
— Да. Хорошо.
Оксана села рядом. Взяла её за руку — левую, живую.
— Мам, я найду сиделку. Хорошую. Она будет помогать, пока я на работе.
Мать повернула голову. Посмотрела вопросительно.
— Ра-бо-та?
— Да. Мне надо работать. Иначе — никак.
— Где?
— Ищу. Удалённо. Найду что-нибудь.
Мать молчала. Потом пожала её пальцы — слабо, но ощутимо.
— Ты… силь-на-я.
— Стараюсь, мам.
— Как… я.
Оксана улыбнулась сквозь слёзы.
— Как ты.
Вечером — звонок от Маринки.
— Оксан! Как мама?
— Дома. Выписали.
— Слава богу. Ты как?
— Устала. Но ничего.
— Слушай, у меня новости. — Голос Маринки стал серьёзным. — Я поговорила с нашим HR. Они ищут удалённого маркетолога. На проект, три месяца. Потом, может, продлят. Сорок тысяч в месяц. Не Москва, но…
— Маринка. — Оксана сжала телефон. — Ты серьёзно?
— Серьёзно. Я скинула твоё резюме. Они хотят созвониться завтра.
Сорок тысяч. Плюс двадцать от Светки. Это уже — шестьдесят. Почти на сиделку.
— Марин, я… спасибо. Правда.
— Да ладно. Ты же моя лучшая подруга. Созвонимся завтра?
— Обязательно.
Оксана положила телефон. Руки дрожали — но не от страха. От надежды.
Может, получится. Может, всё как-нибудь сложится.
Может.
Ночью — сообщение от Лёши.
«Поговорил с Ириной».
Сердце замерло.
«И?»
«Она знала. Давно. Про тебя. Про нас».
«Как?»
«Не знаю. Чувствовала, наверное. Сказала — если хочу уйти, пусть ухожу. Не будет держать».
«Лёша…»
«Мы поговорили нормально. Впервые за годы. Без крика, без обвинений. Просто — честно. Оба устали. Оба понимаем, что это конец».
«А Полина?»
«Будем объяснять вместе. Аккуратно. Она умная девочка. Поймёт».
Оксана смотрела на экран. Слёзы — снова. Сколько можно?
«Ты уверен, что это правильно?»
«Уверен. Впервые в жизни — уверен во всём».
«Я боюсь».
«Я тоже. Но с тобой — не так страшно».
«Когда ты… переедешь?»
«Через месяц. Может, раньше. Надо найти квартиру, разделить вещи. Но это — детали. Главное — решено».
Решено. Он уходит от жены. Ради неё. Ради них.
«Я люблю тебя», — написала.
«Я тебя тоже. Спокойной ночи, Оксан. Завтра — новый день».
Новый день. Новая жизнь.
Она легла, закрыла глаза. В соседней комнате мать дышала — тяжело, хрипло, но дышала.
Живы. Обе. И впереди — что-то. Не ясно что, но что-то.
Этого пока достаточно.
❤️