— Что молчишь-то? — Марина застыла посреди комнаты с конвертом в руках, в новом бордовом халате.
— Игорь, неужели ты правда не понимаешь?
Игорь Петрович сидел за столом — и чувствовал, как радость от подарка куда-то улетучивается, оставляя внутри странную пустоту. Он честно не врубался. Путёвка в «Сосновый бор» — сорок восемь тысяч на двоих, это не шутки. Марина сама три месяца назад тыкала ему в монитор: «Смотри, какая красота, вот бы нам туда». Он выбил отгулы, договорился с бухгалтерией, всё оформил заранее — чтобы как раз к годовщине. Между прочим, тридцать лет вместе. Называется жемчужной свадьбой. Конверт красивый, с тиснением. Чего ещё надо?
— Маринка, ты же сама хотела в этот санаторий, — осторожно начал он. — Осенью показывала, помнишь? Я всё учёл: кормят три раза в день, разные процедуры, бассейн. Две недели. Думал, ты обрадуешься…
Марина опустила конверт на стол и закрыла лицо ладонью. Игорь заметил, что её пальцы мелко дрожат.
— Дело не в санатории, — еле слышно сказала она. — А в том, что ты забыл.
Забыл? Он быстро прокрутил в голове события утра: подъём в семь, сварил кофе, достал из письменного стола конверт — две недели его там прятал — и положил рядом с её чашкой. Всё как надо. Она проснулась, увидела, развернула, прочитала: «Санаторий „Сосновый бор“, 15–29 мая, два человека». Он ждал, что она сейчас запрыгает от счастья. А она вдруг:
— А нашу песню куда дел?
И он даже не сразу понял, о чём она.
Игорь Петрович всегда считал себя человеком с головой. Тридцать лет проработал на «Электростали» — начинал простым мастером, дослужился до главного инженера. Умел обращаться с деньгами, планировать наперёд. Когда родилась Алёна, завёл тетрадку — туда всё записывал: подгузники, одежду, игрушки, вплоть до выпускного. Когда Марина мечтала о новой мебели, он три месяца мотался по магазинам, сравнивал цены, выбивал скидки. В итоге купил диван и стенку на пятнадцать процентов дешевле салонной цены. Марина тогда сказала: «Игорь, ты, конечно, молодец, но иногда хочется, чтобы ты был чуть более безбашенным». Тогда он не понял. И сейчас не врубается.
Песня… Да, точно. Тридцать лет назад, в день свадьбы, он ей серенаду спел. Дурацкая история, если честно. Друзья его тогда напоили перед загсом и сказали: мол, жених должен спеть невесте под окном. Игорь был молодым, худым, в костюме не по размеру — он болтался на плечах. Стоял под окном пятиэтажки на Кирова, держал в руках гитару соседа Вадика и орал «Очи чёрные, очи страстные» так, что соседи высовывались из окон и ржали. Марина выскочила на балкон в белом платье, вся красная, и закричала: «Игорь, хватит уже, тебя же весь двор слышит!» Но при этом смеялась.
И с тех пор в каждую годовщину он напевал ей эту мелодию. Даже не пел, а напевал. Вполголоса, на кухне, пока она мыла посуду или накрывала на стол. Или вечером, когда они смотрели телевизор. «Очи чёрные, очи страстные…» — и она каждый раз улыбалась и махала рукой: «Да ну тебя, Игорь, всё шутишь». А ему было видно, что ей нравится. Это был их ритуал, маленькая традиция, которую никто, кроме них, не понимал.
В этом году он забыл.
Точнее, не то чтобы забыл — решил, что путёвка важнее. Что эта песня — ерунда, сентиментальность. Взрослые же люди, по пятьдесят лет, какие тут серенады. Лучше делом заняться, по-настоящему порадовать.
— Я не забыл, — соврал он. — Просто подумал, что путёвка — это главное.
Марина долго-долго смотрела на него, и в её глазах читалось всё сразу: обида, усталость и ещё что-то такое, чего он не мог разобрать. Потом схватила телефон и набрала Алёну.
— Алёна, можно к тебе? — голос дрожал. — Нет, всё нормально… Я просто хочу у тебя посидеть.
Игорь слышал, как дочка на том конце провода что-то торопливо спрашивает, но Марина уже отключилась. Она ушла в спальню и через десять минут вышла одетая: джинсы, синяя куртка, сумка через плечо.
— Я к Алёне, — сказала она, не поднимая глаз. — Надо… побыть. Не с тобой.
— Маринка…
— Игорь, не надо сейчас. Я не хочу скандалить. Просто мне очень грустно. Ты всё испортил.
Хлопнула дверь — и в квартире стало пусто. Игорь остался один. За окном серое майское утро, проезжают редкие машины. Он налил себе ещё кофе, но не смог сделать глоток — в горле словно ком стоял. Сидел, пялился на конверт с путёвкой. Сорок восемь тысяч. Две недели в санатории. Чёрт возьми, она же сама этого хотела.
Попытался вспомнить, когда они последний раз всерьёз ругались. Лет десять назад, наверно, когда он на рыбалку уехал в день рождения Алёны. Тогда тоже не понял — день рождения можно перенести на выходные, а путёвку на базу за месяц оплатил, деньги пропадут. Марина три дня с ним не разговаривала. Потом отошла, но сказала тогда фразу: «Игорь, ты человек хороший, но ты иногда не чуешь, где важное».
Встал, побродил по квартире. В спальне на тумбочке книжка Марины — какой-то любовный роман. На кухне в углу стоит её фикус — она его поливает каждую среду. В прихожей висит куртка, из кармана торчит платок. Всё это её, всё это их совместная жизнь, тридцать лет, и он вдруг подумал: а может, и правда не чувствует?
В одиннадцать часов я позвонил матери.
***
Валентина Фёдоровна жила на другом конце города, в старой двухкомнатной квартире на первом этаже. Игорь приехал через полчаса, поднялся по знакомым ступенькам — краска на перилах облупилась, пахло старым бетоном и кошками с первого этажа. Мать открыла сразу, будто караулила его. В сером домашнем платье, волосы собраны в пучок, на носу очки для чтения.
— Заходи, Игорек, — спокойно сказала она. — Чаю?
Он прошёл в комнату и плюхнулся на диван. Здесь всё как в детстве: старый сервант с хрусталем, ковёр на стене, чёрно-белая фотография отца в рамке. Запах пирогов — мама всегда что-нибудь печёт по субботам.
— Мам, я, кажется, накосячил, — начал он, когда она принесла чай в гранёных стаканах. — Марина обиделась. Я ей путёвку подарил в санаторий, хорошую, дорогую. А она вся расстроилась. Говорит, я песню забыл.
Валентина Фёдоровна сняла очки, протёрла их краем платья и снова надела. Она долго смотрела на сына.
— Значит, песню забыл?
— Ну да. Эти дурацкие «Очи чёрные». Я ей каждый год на годовщину напеваю. А сегодня не спел. Решил, что путёвка важнее.
Мать молча налила чай. Достала из вазочки пряники и положила на блюдце.
— Игорек, — тихо сказала она, — помнишь, как умирал твой отец?
Его передёрнуло. Отец умер пятнадцать лет назад — от инфаркта. Игорь был на работе, примчался — уже поздно.
— Помню, мам.
— Перед смертью он попросил меня сесть рядом. И знаешь, что он сказал? «Валюша, я так и не купил тебе ту брошь». Помнишь эту историю?
Игорь головой покачал.
— Когда мы с ним познакомились, ему было двадцать, а мне восемнадцать. Гуляли в городском саду, там на лотке продавали бижутерию. Я увидела брошь — маленькую такую, с синим камушком. Мне так захотелось её купить — жуть. А она стоила два с половиной, у меня денег не было. Отец твой говорит: «Валюша, куплю я тебе её, как зарплату получу». Но зарплата была только через две недели. Он пришёл, а броши уже нет. Расстроился. Я говорю: «Да ладно тебе, Коль, ерунда какая-то». И правда забыла. А он — нет. Всю жизнь помнил. И перед смертью — вот про неё.
Валентина Фёдоровна отпила чаю и посмотрела в окно.
— Понимаешь, сынок, мужики часто думают, что главное — это дело сделать. Дом купить, машину, на море свозить. И это правильно, важно. Но для бабы самое дорогое — это когда мужик помнит. Помнит всякие мелочи. Что ей нравится. Что у вас было. Эта твоя песня — она не дурацкая. Для Марины она как та брошь для меня. Знак, что ты помнишь. Что день вашей свадьбы для тебя не пустое место. А путёвка — это, конечно, хорошо. Но это совсем другое.
Игорь молчал. Чай остывал, пряники лежали нетронутыми. Он думал о Марине. О том, как она каждый раз улыбается, когда он напевает ей эту мелодию. О том, как прошлым летом на набережной она вдруг сказала: «Спой мне нашу песню». Он тогда смутился — вокруг же люди. Но тихонько запел, и она взяла его под руку и прижалась к нему.
— Мам, что теперь делать? — спросил он.
— Сходи к ней. И спой, — просто ответила Валентина Фёдоровна. — Лучше поздно, чем никогда.
***
Алёна снимала квартиру в новом районе, на окраине, в панельной девятиэтажке. Игорь приехал вечером, когда солнце уже клонилось к закату, а дети во дворе играли. Он стоял у подъезда с старой гитарой в руках — той самой, которую тридцать лет назад взял у соседа Вадика. Вадик давно уехал в другой город, а гитара осталась — Игорь так и не вернул её, хранил на антресолях. Сегодня утром, перед поездкой к матери, он достал её и настроил, как смог. Струны дребезжали, но играть можно было.
Нажал на домофон. Алёна не сразу ответила.
— Пап? Ты чего… с гитарой?
— Можно?
Она ничего не спросила, просто открыла. Игорь поднялся на шестой этаж, Алёна встретила на площадке. В домашней футболке и треньках, волосы распущены. Лицо встревоженное.
— Пап, мама у меня. Плакала. Что случилось?
— Я дурак, Алён, — сказал Игорь. — Можно я с ней?
Алёна пропустила его. Марина сидела на кухне с чашкой чая. Глаза покраснели. Она подняла взгляд на Игоря, потом на гитару — и её лицо дрогнуло.
— Игорь, ты что…
Он сел напротив, положив гитару на колени. Пальцы дрожали — от волнения или от страха опозориться, он и сам не знал. Алёна стояла в дверях и смотрела на них с каким-то непонятным выражением лица.
— Маринка, — начал он, — я всю жизнь старался всё делать правильно. Зарабатывать деньги, обеспечивать семью, планировать наперёд. Мне казалось, что это и есть любовь. Что если я куплю путёвку, оплачу санаторий, то ты будешь счастлива. А ты права — я забыл. Забыл самое главное. Что тебе нужна не путёвка, а то, что между нами. То, что только наше. Прости меня.
Марина молчала. По её щекам текли слёзы, но она их не вытирала.
Игорь взял гитару и провёл по струнам. Звук получился резким, не очень чистым. Он откашлялся и запел.
— Очи чёрные, очи страстные…
Голос хриплый, фальшивый — как тридцать лет назад. Пел медленно, запинался, путал слова. Алёна прикрыла рот рукой — то ли смеялась, то ли сдерживала слёзы. Марина сидела неподвижно, и слёзы лились ещё сильнее.
— Очи жгучие и прекрасные, как люблю я вас, как боюсь я вас…
Допел до конца, последний аккорд прозвучал особенно фальшиво. В комнате повисла тишина. Потом Марина встала, подошла, обняла его за голову и прижала к себе.
— Дурак ты мой, — прошептала она. — Старый дурак.
Игорь обнял её за талию и уткнулся лицом ей в живот. Знакомый, родной запах — её духи, её тепло. Он чувствовал, как она гладит его по волосам, и сам не заметил, как на глаза навернулись слёзы.
— Больше не забуду, — пробормотал. — Обещаю.
Алёна тихонько вышла из кухни и прикрыла за собой дверь. Они остались вдвоём — Игорь с гитарой на коленях и Марина рядом. За окном совсем стемнело, во дворе зажглись фонари. Где-то вдалеке играла музыка, затихали детские голоса.
— Ты готов поехать в санаторий? — спросила Марина, когда они наконец отпустили друг друга.
— Да готов.
— Только ты будешь петь мне эту песню каждый вечер. Договорились?
— Договорились.
Домой вернулись поздно ночью, на такси. Алёна проводила их до двери и обняла обоих.
— Пап, ты молодец, — шепнула она ему на ухо. — Только в следующий раз не забывай.
Игорь кивнул, чувствуя, как по спине разливается тепло — смесь стыда и облегчения.
Дома Марина заварила свежий чай и достала из холодильника остатки вчерашнего пирога. Они сидели на кухне и болтали о санатории, о том, что взять с собой, какие процедуры выбрать. Разговор был самый обычный, бытовой, но Игорь чувствовал, что что-то изменилось. В лучшую сторону. Стало как-то понятнее.
Когда они легли, Марина повернулась к нему и положила голову ему на плечо.
— Игорь, спасибо тебе, — сказала она. — За песню. За то, что приехал. За всё.
— Да не за что, Маринка.
— Нет, есть за что. Знаешь, я всю жизнь боялась, что ты меня разлюбишь. Что наступит день, когда ты решишь, что всё это ерунда. Что мы просто живём вместе по привычке.
— Никогда, — твёрдо сказал он. — Я люблю тебя. Просто я иногда бываю тупым. Но я люблю тебя.
Она тихо засмеялась и всхлипнула.
— Тупой, — согласилась я. — Но мой.
Лежали в темноте, слушали, как за окном шумят машины. Игорь вспомнил слова матери: «Самое дорогое — когда мужик помнит». Подумал: сколько у них ещё будет годовщин? Десять, двадцать, может, больше, если повезёт. И на каждой он будет петь ей эту песню. Фальшиво, нелепо, но от души. Потому что это их песня, и ничего дороже у него нет.
— Очи чёрные, — прошептал он ей на ухо.
— Дурак, — снова сказала она, но он услышал, что она улыбается.
