Глава 10
Понедельник. Пятнадцатое декабря. День, который должен был всё изменить.
Лариса проснулась в шесть — от холода. Одеяло сбилось, в комнате было как в погребе. За окном серело — ни рассвет, ни ночь, мутное декабрьское ничто.
Она встала, умылась, оделась. Руки не дрожали — странно, она ожидала, что будут. Внутри было пусто и гулко, как в заброшенном доме.
Хозяйка сидела на кухне, курила и смотрела телевизор. На Ларису даже не взглянула.
— Спасибо, — сказала Лариса, оставляя деньги на столе. — Я ухожу.
Хозяйка кивнула, не отрывая глаз от экрана.
На улице было холодно и пусто. Лариса дошла до остановки, села в первый автобус до метро. Ехала, глядя в окно на проплывающие дома, магазины, людей, спешащих на работу. Обычное утро. Обычный понедельник.
Ничего обычного.
К зданию суда она подошла без четверти девять. Ирина уже ждала у входа — в строгом сером пальто, с папкой под мышкой. Увидела Ларису, кивнула.
— Готова?
— Готова.
Они вошли вместе. В холле было пусто — рано ещё, заседания начинаются в десять. Ирина направилась к канцелярии.
— Ждите здесь, — сказала она. — Я подам жалобу и вернусь.
Лариса осталась стоять у колонны. Сердце билось ровно, но где-то глубоко внутри нарастало напряжение — как перед грозой, когда воздух густеет и становится трудно дышать.
Пятнадцать минут. Ирина вернулась с квитанцией в руках.
— Всё, — сказала она. — Жалоба зарегистрирована. Копия передана судье Громову.
— И что теперь?
— Теперь ждём. По закону, судья обязан рассмотреть жалобу до вынесения приговора. Если он примет её к рассмотрению — объявит перерыв. Если отклонит… — она пожала плечами, — тогда у нас есть основания для апелляции.
— Он может отклонить?
— Может. Громов — опытный судья. Он не любит, когда ему указывают, что делать. Но жалоба от имени общества глухих — это не анонимка. Это серьёзный документ. Игнорировать будет сложно.
Лариса кивнула. Сложно — но не невозможно.
— Я буду в зале, — сказала Ирина. — Если что — я рядом.
— Спасибо.
Они поднялись на второй этаж, к залу номер четыре. Дверь была ещё закрыта, но у входа уже собирались люди. Журналисты, родственники, просто любопытные. Лариса заметила Семёнова в дальнем углу — он кивнул ей едва заметно.
И тут она увидела Тимура.
Он стоял у окна, говорил по телефону. В чёрном пальто, с аккуратно уложенными волосами. Спокойный, уверенный. Как всегда.
Но что-то было не так.
Лариса присмотрелась. Тимур закончил разговор, убрал телефон. Повернулся — и его взгляд упал на Ирину.
Он её не знал. Не должен был знать. Но что-то в его глазах дрогнуло — на секунду, не больше. Он посмотрел на папку в её руках, на строгий костюм, на уверенную осанку.
И понял.
Лариса видела, как он понял. Как сложил два и два. Незнакомая женщина с официальными документами в день прений. Что-то происходит. Что-то, чего он не контролирует.
Тимур перевёл взгляд на Ларису. Их глаза встретились.
В его взгляде не было угрозы. Была… растерянность? Тревога? Что-то, чего она раньше не видела.
Потом он отвернулся и пошёл к залу.
Заседание началось в десять ровно.
Судья Громов вошёл — всё такой же грузный, уставший, с папками под мышкой. Все встали, сели. Рутина.
Но что-то было иначе.
Лариса заметила, как Громов бросил взгляд на секретаря. Та чуть кивнула, протянула ему листок. Громов прочитал, нахмурился. Положил листок на стол.
Это была жалоба. Лариса была уверена.
— Прежде чем мы начнём прения сторон, — сказал Громов, — суд должен рассмотреть поступившее ходатайство.
В зале зашелестело. Прокурор Костров поднял голову от бумаг. Адвокат Белозёрова насторожилась.
— Сегодня утром в канцелярию суда поступила жалоба от Московского отделения Всероссийского общества глухих на качество сурдоперевода в рамках данного процесса.
Теперь в зале стало совсем тихо.
Лариса смотрела на Эльвиру Закирову — переводчицу. Та сидела неподвижно, но лицо побледнело.
— В жалобе указывается, — продолжал Громов, — что перевод показаний обвиняемого содержит существенные искажения, которые могут повлиять на объективность судебного разбирательства. Заявитель просит назначить независимую экспертизу видеозаписей заседаний.
Белозёрова вскочила.
— Ваша честь, это беспрецедентно! Жалоба подана в день прений, очевидно, с целью затянуть процесс!
— Я не закончил, — холодно сказал Громов. — Сядьте.
Белозёрова села. Лицо у неё было красным.
— Суд обязан рассмотреть данное ходатайство, — продолжал судья. — Однако, учитывая стадию процесса, я не намерен объявлять длительный перерыв. Экспертиза будет назначена, но прения начнутся сегодня. Результаты экспертизы будут учтены при вынесении приговора.
Лариса почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
Не сработало. Не до конца.
Экспертиза будет — но после прений. Это значит, что приговор могут вынести сегодня. А экспертиза… экспертиза может подтвердить её правоту, но будет уже поздно.
Она посмотрела на Ирину. Та сидела с каменным лицом, но в глазах было разочарование.
— Также, — голос Громова изменился, стал жёстче, — суд получил анонимное сообщение, касающееся данного дела.
Лариса вздрогнула.
— В сообщении содержится информация о передвижениях свидетеля Тимура Галимова в вечер убийства, которая якобы противоречит его показаниям.
Тишина. Абсолютная тишина.
Лариса медленно повернула голову. Тимур сидел неподвижно, как статуя. Только руки — руки, лежавшие на коленях — сжались в кулаки.
— Суд не принимает анонимные доносы как доказательства, — продолжал Громов. — Однако, учитывая серьёзность обвинения, я передаю данную информацию прокуратуре для проверки.
Костров кивнул, что-то записал.
— А теперь, — Громов сложил руки на столе, — мы переходим к прениям сторон. Слово предоставляется обвинению.
Прения тянулись бесконечно.
Костров говорил сорок минут. Излагал факты, ссылался на улики, цитировал показания. Мотив, возможность, признание. Всё сходилось. Всё указывало на Руслана.
Лариса слушала и чувствовала, как надежда утекает, как вода сквозь пальцы.
Потом говорила Белозёрова. Давила на жалость. Инвалид с рождения, тяжёлое детство, отсутствие умысла. Просила учесть смягчающие обстоятельства, просила условный срок.
Условный срок. За убийство, которого он не совершал.
Руслан сидел неподвижно. Смотрел перед собой. Ни разу не поднял глаз.
А Тимур…
Лариса следила за ним краем глаза. После слов судьи об анонимном сообщении он изменился. Маска спокойствия дала трещину. Он сидел напряжённо, то и дело поглядывая на дверь. Телефон доставал трижды, но не звонил — просто смотрел на экран.
Он нервничает, поняла Лариса. Он понял, что информация о камерах всплыла. Понял, что его алиби под вопросом.
И не знает, что делать.
В два часа дня судья объявил перерыв до завтра. Приговор будет вынесен шестнадцатого декабря, в десять утра.
Лариса вышла из зала на негнущихся ногах. В голове было пусто.
Один день. У них остался один день.
Семёнов догнал её в коридоре.
— Слышали? — спросил он. — Громов передал информацию прокуратуре.
— Слышала. Но он не остановил процесс.
— Не остановил. — Семёнов вздохнул. — Упрямый старик. Хочет закончить дело.
— Что теперь?
— Теперь — надеяться, что прокуратура проверит камеры до завтра. Если подтвердится, что Тимур был у дома Храмова, — Костров может попросить отложить приговор.
— Может?
— Может. Не обязан. — Семёнов посмотрел на неё. — Лариса, я понимаю, что это не то, на что вы надеялись. Но это лучше, чем ничего. Экспертиза назначена. Информация у прокурора. Даже если завтра вынесут приговор — у нас будут основания для апелляции.
— Апелляция — это годы.
— Да. Но это шанс.
Лариса молчала. Смотрела в окно на серое небо.
Годы. Руслан проведёт годы в тюрьме, ожидая пересмотра дела. А Тимур…
— Тимур, — сказала она вдруг. — Вы видели его лицо? Когда Громов упомянул анонимное сообщение?
— Видел. Парень занервничал.
— Он что-то сделает. Я чувствую.
Семёнов нахмурился.
— Что именно?
— Не знаю. Но он понял, что кольцо сжимается. Он не станет ждать, пока прокуратура проверит камеры.
— Вы думаете, он попытается бежать?
— Или… — Лариса запнулась, — или сделает что-то с доказательствами. С записями. С нами.
Семёнов помолчал.
— Идите в гостиницу, — сказал он наконец. — Ту же, где были. Не возвращайтесь домой. Я попробую узнать, что делает прокуратура.
— А если он придёт за мной?
— Не придёт. Он не знает, где вы. — Семёнов помедлил. — Но на всякий случай — вот.
Он достал из кармана что-то маленькое, металлическое. Газовый баллончик.
— Умеете пользоваться?
Лариса взяла баллончик. Холодный, тяжёлый.
— Разберусь.
— Хорошо. Звоните, если что.
Он ушёл. Лариса осталась стоять в коридоре, сжимая баллончик в руке.
Завтра. Всё решится завтра.
Она уже спускалась по лестнице, когда услышала голос.
— Лариса Андреевна.
Она обернулась.
Тимур Галимов стоял на площадке выше. Один. Руки в карманах пальто.
— Можно вас на минуту?
Лариса замерла. Сердце ухнуло вниз.
— Мне некогда.
— Это важно. — Он спустился на несколько ступеней. — Пожалуйста.
Она стояла, не двигаясь. Рука скользнула в карман, нащупала баллончик.
— Говорите.
Тимур остановился в двух метрах от неё. Лицо было бледным, под глазами тени.
— Я знаю, что это вы, — сказал он тихо. — Жалоба. Анонимное письмо. Всё — вы.
Лариса молчала.
— Я не понимаю, — продолжал он. — Зачем? Вы меня не знаете. Руслана не знаете. Какое вам дело?
— Он невиновен.
Тимур дёрнулся, как от удара.
— Он признался.
— Он оговорил себя. Ради вас.
Молчание. Тяжёлое, густое.
— Вы не понимаете, — сказал Тимур наконец. Голос изменился — в нём появилось что-то надломленное. — Вы ничего не понимаете.
— Тогда объясните.
Он смотрел на неё — долго, пристально. И вдруг Лариса увидела то, чего не видела раньше.
Страх. Не угрозу — страх. Не за себя.
За брата.
— Руслан сам решил, — сказал Тимур. — Я не просил. Я умолял его остановиться, признаться, что это я. Но он… — голос сорвался. — Он сказал, что я его единственная семья. Что он не может меня потерять. Что он справится.
— И вы позволили.
— А что мне было делать?! — Тимур вскинул голову. В глазах блестело. — Отнять у него это? Он всю жизнь меня защищал. Всю жизнь. А я… — он осёкся, отвернулся.
Лариса смотрела на него и чувствовала, как что-то меняется внутри.
Он не был монстром. Не был хладнокровным убийцей, которого она себе представляла. Он был… слабым. Испуганным. Человеком, который позволил брату принести себя в жертву — и ненавидел себя за это.
Но это ничего не меняло.
— Вы можете всё исправить, — сказала она. — Прямо сейчас. Пойти к прокурору. Рассказать правду.
Тимур медленно покачал головой.
— Я не могу.
— Почему?
— Потому что тогда всё, что он сделал — будет зря. Он сядет вместе со мной. За соучастие, за укрывательство. Два срока вместо одного.
— Но он будет свободен. Рано или поздно.
— Рано или поздно… — Тимур горько усмехнулся. — Вы знаете, сколько ему лет? Тридцать четыре. Если он сядет сейчас — выйдет в пятьдесят. Если я признаюсь — мы оба выйдем ближе к шестидесяти. Какая свобода, Лариса Андреевна?
Она не нашла, что ответить.
— Я не прошу вас остановиться, — сказал Тимур. — Я знаю, что вы не остановитесь. Но я хотел, чтобы вы знали… — он запнулся, — я не хотел этого. Ничего этого. Храмов… он меня шантажировал. Требовал всё больше. Угрожал сдать не только меня — Руслана тоже. Сказал, что пристегнёт его к делу о машинах. А Руслан ни при чём, он просто чинил их, не знал ничего.
— И вы его убили.
Тимур закрыл глаза.
— Я не хотел. Клянусь. Я приехал поговорить. Он начал орать, замахнулся… У меня была монтировка в руке, я взял для защиты. Один удар. Один. — Он открыл глаза. — Я даже не понял сначала, что он мёртв.
Лариса молчала. В груди было холодно и пусто.
— Почему вы мне это рассказываете?
Тимур посмотрел на неё — устало, потерянно.
— Потому что завтра всё кончится. Так или иначе. И я хотел, чтобы хоть кто-то знал правду. Всю правду. Не ту, что в протоколах.
Он развернулся и пошёл вверх по лестнице.
— Тимур!
Он остановился, не оборачиваясь.
— Признайтесь, — сказала Лариса. — Пока не поздно. Ради брата.
Пауза.
— Я подумаю.
Он ушёл.
Лариса стояла на лестнице, глядя ему вслед. В руке по-прежнему был баллончик.
Она так и не вытащила его из кармана.
