Алина смотрела на часы в телефоне. Восемь вечера. В офисе никого, только охранник на первом этаже. Она закрыла ноутбук, потянулась. Спина затекла. Целый день над таблицами — глаза слипаются. Телефон завибрировал.
Анна стояла у окна больничной палаты и смотрела на покрытый снегом двор. Ей двадцать восемь, но болезнь уже взяла верх — оставалось не больше месяца, врачи не скрывали этого. На кровати, сжав в руках любимую игрушку, сидел её трёхлетний сын Миша.
— Ты вот всё думаешь, Люд, отчего у людей в жизни одни цветы и пряники, а у нас сплошная битая посуда? — Ирина с тоской глядела на соседские дома, полные вечерних огней и тихого счастья. — Ну не знаю, может, кому-то везёт сразу, а кому-то просто приходится ждать.
Снег падал крупными хлопьями, оседая на решётках следственного изолятора. Надежда стояла в очереди на передачу уже третий час. Промокшие ноги давно онемели, но она не замечала холода. В голове крутилась одна и та же мысль: «Он мой сын.
Марина смотрела на недостроенный второй этаж. Серые блоки, арматура, торчащая из бетона, брезент вместо крыши. Четыре года назад они с Вадимом выбирали этот участок — тихое место в пригороде, березы по краю, речка в получасе ходьбы.
Молоко закончилось. Эта мысль пробивается сквозь сон, как гвоздь сквозь картон. Ольга открывает глаза: потолок с трещиной в форме молнии. Суббота. Единственный выходной за две недели. — Оль, молока нет, — голос мужа из кухни.
— Мам, а почему у меня нет папы? Чашка замерла на полпути ко рту. Лиза размазывала кашу по тарелке, не поднимая глаз. — У тебя есть папа, солнышко. Просто он далеко. — А когда приедет? — Не знаю. Ешь быстрее.
