«Не трогайте», — сказал кто-то за спиной. Марина уже потянулась к портмоне — потрёпанному, из коричневой кожи, с расползшимся швом, — но одёрнула руку. Не от слов. От голоса. Голос был какой-то не чужой, будто слышанный тысячу лет назад — или пять минут
Марина наблюдала за этой женщиной в белом халате уже второй день. Это была четвёртая больница за неделю. В первой, городской, на проходной спросили фамилию. Марина сказала папину — не нашли. Сказала мачехину — тоже нет.
— И почему же вы, Любовь Сергеевна, кушать не приходите? Готовят очень вкусно. Илья Андреевич присел на край скамейки. Осторожно, придерживая левый бок — шов после операции ещё тянул при резких движениях.
Новая работа, новое место, новые люди — прежние обязанности. Я шагала по широкому коридору, стены которого были увешаны картинами в тёмных позолоченных рамах. Впереди следовала Клавдия — женщина с прямой осанкой и взглядом, полным холодного достоинства.
— Ты вообще слышишь, что я тебе говорю?! Ты двадцать пять лет меня не слышишь! — А ты двадцать пять лет орёшь! Может, тональность сменишь, тогда и услышу! — Мам! Пап! — Лера стояла в дверях кухни с сумкой на плече. — Я ухожу. Насовсем. — Куда ты собралась на ночь глядя? — мать даже […
Галина Степановна стояла у глазка и смотрела, как Зоя выходит из квартиры напротив. Медленно, бочком, будто старалась не шуметь. Дверь придержала обеими руками, чтобы не хлопнула, и тихонько потянула на себя.
– Парень здоровый родился, крепкий. Только вот мать-то его и не глядит совсем. Лежит, отвернулась к стенке, – медсестра покачала головой, глядя на роженицу в третьей палате. – Молодая еще, оклемается. Первенец небось, – отозвалась старшая медсестра Антонина Павловна, – испужалась родов-то.
