Утро начиналось с перевязки. Медсестра приходила в семь — та самая, круглолицая, с косынкой, которая вечно сползала набок. Звали её Люся. Она ставила на тумбочку лоток с бинтами, ножницами и какой-то бурой мазью, от которой Григорий морщился и отворачивался.
Дверь в палату скрипнула. Нина вошла тихо — привыкла за эти часы, в госпитале быстро учишься не хлопать, не стучать, не шаркать. Мужчина на второй кровати спал, отвернувшись к стене. Третья — пустая, заправлена.
— Нина. Мне нужно с тобой поговорить. Она стояла у двери палаты, рука на ручке. За дверью — Гриша, уснувший с лошадкой в кулаке. За спиной — Алексей, в десяти шагах, в госпитальном халате и тапочках. Одиннадцать лет.
Вера стояла у подъезда и не могла заставить себя нажать на кнопку домофона. Дом не изменился. Те же облупленные перила на балконах, тот же палисадник с кривыми кустами смородины, тот же запах — сырой кирпич и чуть-чуть кошачий.
Ника услышала тихий нежный голос сквозь полудрёму: — Я сейчас вернусь. Ты только никуда не исчезай, моё прекрасное видение. — Хорошо, буду ждать тебя здесь, — пробормотала она и улыбнулась. И снова провалилась в сон — впервые за месяц спокойный и радостный.
У Романа Дорохова с деторождением не складывалось, и это была единственная тема, которая могла вывести его из равновесия. Бизнес — нормально. Не империя, но три точки грузоперевозок по области, два склада, контракты с сетевиками.
Глава седьмая Земля в горшке была сухой. Лена потрогала пальцем — фиалка выпустила три новых листа, маленьких, бледных, но живых, и хотела пить. Она взяла кружку, налила воды из-под крана, полила. Поставила горшок обратно на подоконник — широкий, как полка.
