— Андрюша, открой! Это я, Глеб!
Я сквозь сон услышала настойчивое постукивание в дверь и шёпот мужа: — Твою мать, два часа ночи…
Сердце ёкнуло — ничего хорошего визиты в такое время не предвещают. Накинула халат и пошла за Андреем, который уже возился с замками.
На пороге стоял его младший брат с огромным спортивным баулом и лицом побитой собаки.
— Привет, — Глеб попытался изобразить улыбку. — Можно войти?
— Что случилось? — Андрей отступил в сторону.
— Да так, Марина меня того… выгнала, — Глеб стащил кроссовки и оглядел прихожую с видом человека, оценивающего новые владения. — Говорит, развод подавать будет.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Вот оно, началось.
— А почему выгнала? — спросил Андрей, но я уже знала, что не получу честного ответа.
— Да кто её поймёт, — Глеб махнул рукой. — Устроила скандал, что я работу бросил, что денег нет. А я ей объясняю: в кризис сейчас везде сокращения, куда деваться?
Ага, конечно. Глеб «в кризисе» уже лет пять, не меньше. Сначала его сократили с последней работы, потом он полгода искал новую, потом начинал и бросал через месяц, потом снова искал. А Марина вкалывала на двух работах, чтобы платить за квартиру и еду.
— Слушай, а может, к маме поедешь? — осторожно предложил Андрей.
— Да ты что! — Глеб аж замахал руками. — Она меня засушит к чертям. Будет читать лекции про то, как надо было семью беречь. Не, брат, не могу я к ней.
Тут проснулась Ксюша и заплакала в детской. Я пошла её укачивать, а мужчины остались в коридоре шептаться. Когда дочка уснула, я вернулась и увидела, как Андрей расстилает на диване постель.
— Лиз, ты не против? — спросил он виноватым тоном. — На недельку всего, пока Глеб с жильём определится.
Что я могла сказать? Родной брат, в конце концов. А отказать — это же как душу на помойку выбросить.
— Конечно, располагайся, — выдавила я из себя самую фальшивую улыбку в своей жизни.
Первые дни я старалась быть приветливой хозяйкой. Готовила завтрак на троих, спрашивала, как дела с поиском работы, даже предложила помочь с резюме. Глеб кивал, говорил «спасибо» и продолжал лежать на диване, листая телефон.
К концу первой недели моё терпение трещало по швам как дешёвые колготки. Глеб не просто не искал работу — он не делал вообще ничего полезного. Грязную посуду оставлял в раковине, полотенца бросал где попало, из холодильника таскал всё подряд, не спрашивая. А когда я деликатно намекнула, что неплохо бы за собой убирать, он обиделся:
— Лиза, я же временно тут, не до порядков мне сейчас.
Андрей пытался его защищать: — Понимаешь, он сейчас в стрессе, переживает развод…
— А я, по-твоему, не в стрессе? — шипела я на кухне, когда Глеб уходил в душ. — У меня дом на голове стоит, ребёнок маленький, работа, а тут ещё твой брат как пятое колесо в телеге!
— Потерпи немного, — просил Андрей. — Он скоро съедет.
Но «скоро» всё не наступало. Глеб обжился как клещ. Утром вставал к обеду, завтракал тем, что я готовила для семьи, потом полдня смотрел телевизор, потом снова ел. На мои вопросы о поисках жилья отвечал уклончиво:
— Да смотрю варианты, цены кусачие сейчас. Может, ещё недельку задержусь?
Ещё недельку! Я готова была взвыть. Особенно бесила его привычка включать телевизор на полную громкость, когда дочка спала. Сколько раз я просила сделать потише — не допросишься.
— Ой, извини, забыл, — бормотал он и через десять минут снова врубал звук.
А потом случилось то, что переполнило чашу моего терпения.
Вечером я купила Ксюше её любимое пирожное «картошка» — она целый день его просила. Положила в холодильник, думала, утром дочке дам после завтрака. Встаю утром — а пирожного нет. Только крошки на тарелке и упаковка в мусорке.
— Глеб! — рявкнула я так, что он подскочил на диване.
— Чего орёшь? — недовольно буркнул он.
— Ты пирожное съел?
— А, ну да, ночью проголодался, — пожал плечами. — А что, нельзя было?
— Это было для Ксюши!
— Да ладно, купишь ещё. Подумаешь, пирожное.
Тут я просто потеряла дар речи. Стою, смотрю на него и думаю: неужели он не понимает? Ребёнок весь вчерашний день ждал этого пирожного, а этот… этот…
— Глеб, ты совсем обнаглел! — вмешался Андрей, который до этого момента держался нейтрально.
— Да что я такого сделал? — возмутился тот. — Пирожное съел! Подумаешь, трагедия мирового масштаба!
— Ты живёшь в нашем доме уже две недели, — сказала я тихо, но внятно. — Не платишь ни копейки, не помогаешь по хозяйству, не ищешь работу, а теперь ещё и у ребёнка еду воруешь.
— Ворую?! — взвился Глеб. — Да я родной дядя этому ребёнку! И вообще, какие могут быть претензии? Я же не навсегда сюда приехал!
— Не навсегда, но уже третью неделю! — не выдержала я. — И конца этому не видно!
Глеб надулся как мышь на крупу: — Да что вы меня гоните? Мне деваться некуда! Я же не со зла это всё!
— Глеб, — твёрдо сказал Андрей, — мы дали тебе время прийти в себя. Но пора решать вопрос с жильём. У нас семья, ребёнок маленький, нам нужно личное пространство.
— То есть вы меня на улицу выгоняете? — голос Глеба дрожал от негодования.
— Не выгоняем, а просим подыскать жильё, — поправила я. — Более того, мы готовы оплатить тебе первый месяц аренды. Но жить здесь дальше ты не можешь.
— Вот это родственнички! — фыркнул Глеб. — Брат родной, а выставляет как собаку!
— Не устраивай спектакль, — устало сказал Андрей. — Мы всё решили. Даём тебе два дня на сборы.
Следующие два дня Глеб ходил мрачнее тучи, демонстративно вздыхал и бормотал что-то о «бездушных родственниках». Но, как ни странно, жильё нашёл быстро. Оказывается, варианты у него были всегда — просто не хотелось съезжать с нашей шеи.
Когда он наконец уехал, я почувствовала такое облегчение, будто сняла тесную обувь после долгого дня. Квартира словно вздохнула свободно.
Но покой длился недолго. Через неделю позвонила свекровь.
— Андрей, как ты мог так поступить с братом? — голос её дрожал от возмущения. — Выгнал родную кровь на улицу!
— Мам, мы его не выгоняли, мы…
— Он мне всё рассказал! Как вы его унижали, как Лиза орала на него за какую-то ерунду! Бессердечные!
Я слушала этот монолог и думала: надо же, как ловко всё перевернул. Он теперь жертва, а мы — изверги.
— Мам, ты не знаешь всей правды, — попытался объяснить муж.
— Знаю! Знаю, что мой сын стал чужим для собственной семьи! — и трубку бросила.
Андрей долго сидел с телефоном в руках, а потом тихо сказал: — Лиз, прости. Я не думал, что всё так обернётся.
— Ты не виноват, — обняла я его. — Мы просто больше никого не будем к себе пускать. Хватит.
— Хватит, — согласился он.
Свекровь после этого разговора обиделась и перестала нам звонить. Андрей пару раз пытался помириться, но она только отвечала, что «раз мы такие бездушные, то ей с нами не о чем говорить».
Зато дома стало спокойно. Ксюша получает свои пирожные по расписанию, никто не орёт из телевизора, когда она спит, а я не нахожу чужие носки за батареей.
Глеб иногда названивает Андрею, жалуется на жизнь и намекает, что «хорошо бы где-то пожить недельку». Но теперь мы знаем цену таких «недель».
— Извини, брат, но не можем, — говорит Андрей. — У нас ремонт.
Или генеральная уборка. Или Ксюша болеет. Причин много, а суть одна: больше мы никого не будем приютать. Даже из самых благих побуждений.
Потому что добро должно быть с кулаками, а не с распростёртыми объятиями для всех, кто решил, что мир им должен.
