Глава 9
Начала рассказа — здесь…
Ника стояла у окна, когда он вошёл.
Спина прямая, руки сцеплены за спиной. Даже не обернулась — смотрела на улицу, туда, где только что скрылся чёрный внедорожник.
— Я слышала, — голос ровный, без интонаций. — Всё слышала.
Антон прикрыл дверь. Привалился к косяку плечом.
— Он блефует.
— Нет. — Она повернулась, и лицо её выглядело почти безмятежным. Почти. Глаза выдавали — тёмные, с затаённым страхом в глубине. — Игорь никогда не блефует.
— С чего ты взяла?
— Знаю. — Пальцы сами потянулись к шраму на шее, коснулись привычным движением. — Когда он угрожал — выполнял. Всегда.
В дверях кухни возникла Клавдия Ивановна. Молча, без лишних вопросов. Посмотрела на Нику, на Антона. Перекрестилась.
— Неприятности. — Не спросила — констатировала.
— Да, — кивнул Антон. — Нам нужно уезжать.
— И куда?
Хороший вопрос. Куда теперь? В Воронеж — опасно, там их ждут. В другой город — найдут и там, рано или поздно. Границу пересечь — загранпаспортов нет, да и не успеют сделать.
— Не знаю, — признался он честно.
Клавдия Ивановна хмыкнула. Ушла на кухню, там что-то загремело. Вернулась с ключами в руке.
— Вот. — Протянула Антону. — Заимка. В лесу, километрах в семи отсюда. Охотничья, муж покойный строил. Дорогу туда знаем я да лесник Михалыч. Больше — никто.
Антон взял ключи. Посмотрел на старуху — маленькую, коренастую, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, будто земля после засухи.
— Почему вы нам помогаете?
— А потому что надо. — Она пожала плечами, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Олежка — племянник мой. Позвонил, попросил. А я своих не бросаю. Никогда не бросала.
Ника подошла, взяла её за руку — осторожно, как берут что-то хрупкое.
— Спасибо.
Клавдия Ивановна посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом.
— Ты, девка, не благодари. Выживи. Вот и вся благодарность будет.
На заимку выехали затемно.
Антон вёл машину по лесной дороге — хотя назвать это дорогой мог только большой оптимист. Колея, занесённая снегом, ухабы через каждые пять метров, корни, торчащие из-под земли. Фары выхватывали из темноты чёрные стволы елей и ветки, нависающие так низко, что приходилось пригибаться, даже сидя за рулём.
Ника молчала. Вжалась в сиденье, смотрела вперёд — и молчала.
— Здесь, — сказал Антон, когда свет фар упёрся в тёмную громаду избы.
Заимка оказалась крепче, чем он ожидал. Добротный бревенчатый сруб, крыша под толстой шапкой снега, маленькие окна со ставнями. Рядом — сарай, аккуратно сложенная поленница, колодец с воротом.
Внутри пахло нежилым — холодом и застоявшимся воздухом. Антон нашарил на полке керосиновую лампу, рядом — спички. Занялся печью. Та загудела, затрещала, выпустила в комнату клуб едкого дыма — и разгорелась.
— Сейчас прогреется, — сказал он, оборачиваясь.
Ника стояла посреди комнаты, обхватив себя руками. Зубы выбивали мелкую дробь.
Антон подошёл, обнял её. Просто чтобы согреть. Просто чтобы она почувствовала — не одна.
— Мы справимся.
— Не знаю. — Голос глухой, придавленный. — Я устала, Антон. Устала бегать. Устала бояться. Год. Каждый день. Каждую ночь.
— Понимаю.
— Нет, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Не понимаешь. Ты не знаешь, каково это — просыпаться утром и думать: сегодня он меня найдёт. Засыпать и думать: может, завтра всё кончится. Каждый звонок в дверь — как удар под дых. Каждый незнакомый номер на телефоне.
Он молчал. Слушал.
— Я хотела умереть, — продолжила она шёпотом. — Несколько раз. Думала — лучше так, чем возвращаться к нему. Один раз даже… — осеклась.
— Что?
— Неважно. — Отстранилась, отвела глаза. — Не вышло. Очевидно.
Антон взял её за подбородок, мягко повернул к себе лицом.
— Ты здесь, — сказал твёрдо. — Живая. Это — главное.
— Надолго ли?
— Надолго. — Он смотрел ей в глаза, серые, усталые, почти потухшие. — Я не дам тебя в обиду. Слышишь меня? Не дам.
Она смотрела на него долго. И что-то менялось в её взгляде — недоверие отступало, уступая место чему-то другому.
— Почему? — спросила тихо. — Почему ты так со мной?
— Потому что…
Он замолчал. Потому что — что? Потому что я врач и это мой долг? Потому что так правильно? Потому что…
— Потому что люблю тебя, — сказал он. И сам удивился — как легко это прозвучало. Как естественно.
Тишина. Печь потрескивала, выбрасывая снопы искр. За окном — темнота, лес, глухая ночь.
— Не надо, — сказала Ника тихо. — Не говори так.
— Почему?
— Потому что это всё испортит. — Глаза заблестели. — Я сломана, Антон. Изуродована. Внутри — пустота и страх, больше ничего. Я не могу любить. Разучилась. Или никогда не умела.
— Неправда.
— Правда. — Она отступила на шаг. — Игорь убил во мне это. Всё хорошее. Всё живое. Осталась оболочка.
— Я не верю.
— Тебе и не надо верить. Просто прими.
Она отвернулась и пошла к печке. Села на лавку, протянула руки к огню — бледные ладони заплясали в рыжих отсветах.
Антон стоял неподвижно. Смотрел на её узкую напряжённую спину.
Сказал — и не жалел. Даже если она не ответит. Даже если оттолкнёт. Он сказал правду, впервые за долгое время.
И это уже кое-что значило.
Ночь прошла в молчании.
Спали по очереди — Антон настоял. Он — первую половину, она — вторую. Сидели у окна, прислушиваясь к каждому шороху.
Лес жил своей жизнью. Скрипели под ветром деревья, ухала где-то сова, вдалеке — то ли собака выла, то ли волк. Антон сидел с топором в руках и думал.
Два дня. Семёнов дал два дня. И что потом? Приедут, заберут силой? Или придумают что-то похуже?
Достал телефон. Связи — ноль, как и следовало ожидать. Глушь, чаща, до цивилизации — километры.
Хорошо это или плохо? С одной стороны — не найдут. С другой — помощь не вызвать, если что.
К утру Ника сменила его. Антон лёг на жёсткую лавку, укрылся старым овчинным тулупом, закрыл глаза.
И провалился в сон — тёмный, глухой, без сновидений.
Разбудил его крик.
Антон вскочил, схватил топор. Ника стояла у окна, прижав ладони к лицу.
— Что?! — Он бросился к ней.
— Там, — выдохнула она. — Смотри…
Он посмотрел. Утро — серое, туманное. Снег, деревья, вязкая тишина.
И человек. На опушке, метрах в пятидесяти от избы. Стоит неподвижно, смотрит на дом.
— Кто это? — У Антона перехватило дыхание.
— Не знаю. Но он… он там уже полчаса. Просто стоит. И смотрит.
Антон присмотрелся. Мужчина — высокий, в тёмной куртке и шапке. Лица не разобрать.
— Оставайся здесь.
— Нет! — Ника вцепилась ему в руку. — Не ходи. Это может быть ловушка.
— А если он один? Если он следит за нами?
— Тогда тем более нельзя выходить.
Антон смотрел на фигуру за окном. Та не двигалась — застыла, как манекен.
И вдруг — медленно, неторопливо — подняла руку. Помахала.
И двинулась к дому.
— Чёрт… — Антон перехватил топор поудобнее. — Отойди от окна. Спрячься. Если что — беги через заднюю дверь.
— Антон…
— Делай, что говорю!
Она отступила, спряталась за печкой. Антон встал у двери, топор наготове.
Шаги на крыльце. Скрип половиц. Стук — три раза, негромко.
— Громов? — голос снаружи. Знакомый голос. — Это Тарасов. Открывай.
Антон замер. Потом — медленно — опустил топор. Открыл дверь.
Следователь стоял на пороге. Небритый, измотанный, в мятой куртке. За плечом — рюкзак.
— Можно войти? — спросил он. — Холодно, чёрт возьми.
Втроём они сидели у печи.
Тарасов грел руки о железную кружку с чаем. Рассказывал.
— Вчера вечером позвонила Клавдия Ивановна. Сказала — вас нашли. Что вы уехали на заимку. — Отхлебнул. — Я сразу выехал. Переночевал в машине на повороте, утром пошёл пешком. Тётка объяснила дорогу.
— Как они нас нашли? — спросила Ника. — В смысле — они, люди Семёнова?
— Камеры. — Тарасов пожал плечами. — Ваша машина засветилась на выезде из Воронежа. Дальше — дело техники. Опросил заправки, магазины. Кто-то видел, кто-то запомнил.
— Значит, найдут и здесь, — глухо сказала Ника.
— Нет. — Тарасов покачал головой. — Заимка не зарегистрирована. Дороги к ней на картах нет. Если сидеть тихо — не найдут.
— А если не сидеть? — спросил Антон.
Тарасов посмотрел на него — пристально, оценивающе.
— Есть идея?
— Пока нет. Но прятаться вечно — не выход.
— Согласен. — Следователь достал из рюкзака папку. — Поэтому я кое-что привёз.
Положил папку на стол. Открыл.
— Рязанский кризисный центр. Связался с директором, Мариной Орловой. Сначала она упиралась — конфиденциальность, протоколы и всё такое. Потом я показал ей фото Ники. И она вспомнила.
Ника подалась вперёд.
— Что вспомнила?
— Что вы жили у них три месяца. Осенью позапрошлого года. Пришли без документов, без денег, напуганная до полусмерти. — Тарасов перевернул страницу. — Работали в центре, помогали другим женщинам. Подружились с одной из них.
— С кем?
— Анна Белова. Двадцать восемь лет. Тоже жертва домашнего насилия. Сбежала от мужа с ребёнком — трёхлетней дочкой.
Ника побледнела.
— Девочка, — прошептала она. — Маленькая… Светлые волосы, голубые глаза…
— Помните?
— Да. — Голос дрогнул. — Её звали… Катя. Катенька. Она называла меня тётей Верой.
Тарасов кивнул.
— Всё сходится. Анна Белова и её дочь Екатерина. Вы с ними сблизились, помогали. А потом…
— Что — потом?
Следователь помолчал. Лицо стало жёстким.
— Потом Анна погибла. Автомобильная авария. Четыре месяца назад.
Ника закрыла лицо руками.
— Нет, — прошептала. — Нет, нет, нет…
— Официально — несчастный случай, — продолжил Тарасов. — Машина вылетела с трассы, врезалась в дерево. Водитель погибла на месте. Ребёнок…
— Что с ребёнком? — Антон подался вперёд.
— Выжила. Сидела сзади, в автокресле. Сотрясение мозга, переломы, но — выжила.
Ника опустила руки. Лицо мокрое от слёз.
— Где она сейчас? — спросила хрипло.
— В детском доме. В Рязани. Родственников нет, отец лишён родительских прав, бабушки-дедушки умерли.
— В детском доме, — повторила Ника пустым, механическим голосом. — Катенька. В детском доме.
Антон смотрел на неё и понимал. Всё понимал.
— Фотография, — сказал он. — Та, которой шантажировал Ларин. Ты с Катей на руках?
Ника кивнула.
— Да. Мы фотографировались на какой-то праздник. Кажется, Новый год. Она была такая счастливая…
— И Ларин нашёл эту фотографию.
— Да. Не знаю, как. Наверное, следил. Позвонил. Сказал… — Она сглотнула. — Сказал, что если не вернусь — найдёт девочку. И сделает так, чтобы ей было плохо.
— Поэтому ты ехала к нему.
— Да. Сдаваться. Чтобы защитить Катю. Чтобы он её не тронул.
Тарасов переглянулся с Антоном.
— Авария с Анной Беловой, — медленно произнёс следователь. — Четыре месяца назад. Машина вылетела с трассы. Тормоза…
— Нет, — выдохнула Ника. — Нет. Вы думаете…
— Я думаю, Ларин выполнил угрозу, — жёстко сказал Тарасов. — Не добрался до ребёнка — добрался до матери. Убил Анну, чтобы показать — он не шутит.
Ника зажала рот рукой. Её трясло — сильно, крупно.
— Это моя вина, — прошептала она. — Моя. Я её убила. Если бы я с ней не подружилась, если бы не…
— Нет. — Антон обнял её, прижал к себе. — Не ты. Он. Только он.
Она плакала — беззвучно, страшно. Вцепилась в его рубашку, уткнулась лицом в плечо.
Тарасов сидел молча. Смотрел в огонь.
— Есть ещё кое-что, — сказал он наконец.
Антон поднял голову.
— Что?
— Экспертиза аварии Анны Беловой. Официальная версия — несчастный случай. Но я заказал независимую.
— И?
— Тормозные шланги. — Тарасов посмотрел на них. — Повреждены. Так же, как у Дементьева шесть лет назад.
Антон чувствовал, как Ника дрожит в его руках. Чувствовал её слёзы, её боль. Её вину, которая не была её виной.
И чувствовал ярость. Холодную. Страшную.
Ларин убил двоих. Как минимум. И остался безнаказанным.
Но не останется.
— Что нам нужно, — ровно сказал Антон, — чтобы посадить его?
Тарасов кивнул.
— Две вещи. Во-первых — та экспертиза по Дементьеву, которую Ника нашла в его кабинете. Если она ещё существует — это прямая улика.
— А второе?
— Показания. — Следователь посмотрел на Нику. — Ваши показания. Под запись, официально. Обо всём — насилии, угрозах, шантаже. Если хватит духу.
Ника подняла голову. Лицо — заплаканное, опухшее. Но глаза уже другие. Не потухшие. Горящие.
— Хватит, — сказала она. — Теперь — хватит.
Они просидели до вечера.
Ника говорила — медленно, с паузами, иногда возвращаясь назад, иногда перескакивая вперёд. Тарасов записывал на диктофон и делал пометки в блокноте.
История складывалась из осколков, из разрозненных кусков. Знакомство с Игорем — через месяц после смерти матери. Быстрая свадьба: она была одинока, напугана, нуждалась в защите. Первый год — почти нормальный.
А потом…
Потом начался контроль. Сначала мягкий: «Зачем тебе работа? Я обеспечу всем». Потом жёстче: «Зачем тебе подруги? Я — твоя семья». Потом — изоляция. Никаких контактов, никаких выходов, никакой жизни за пределами квартиры.
Первый удар — через два года после свадьбы. Она сказала что-то не то — он ударил. Потом извинялся, плакал, заваливал цветами. Она простила. Второй удар — через месяц. Третий — через неделю.
А потом — подвал. Наказание за непослушание. Темнота, холод, голод. Сутки, двое, трое.
— Я думала — умру, — говорила Ника ровно, почти бесцветно. — Хотела умереть. Но не умирала. Он умел держать на грани.
Беременность — через три года. Случайная, незапланированная. Игорь пришёл в ярость: ребёнок ему не нужен, избавься.
Аборт. Принудительный. Она не хотела, но выбора не было.
— После этого что-то сломалось, — говорила Ника. — Окончательно. Я поняла: либо сбегу, либо умру.
Первая попытка побега — провал. Он поймал, наказал. Шрам на шее — оттуда.
Вторая попытка — через год. Удачная. Он уехал на неделю, она нашла в кабинете экспертизу по Дементьеву. Поняла, что муж — убийца. И сбежала.
Год скитаний. Города, чужие имена, чужие лица. Рязань, приют, Анна с Катей. Дружба, тепло, почти счастье.
А потом — звонок. Его голос. Угрозы.
— Он сказал, что нашёл меня по фотографии, — рассказывала Ника. — Кто-то выложил в интернет снимок, где я с Катей на руках. Он увидел. Позвонил.
Дальше — авария. Её авария. Она ехала к нему сдаваться. Но по дороге что-то случилось — что именно, не помнит. Очнулась в больнице без памяти.
— Может, сама спровоцировала, — глухо сказала она. — Выбежала под машину. Чтобы не возвращаться. Подсознательно.
— Или он, — сказал Тарасов. — Послал кого-то. Остановить, сбить, забрать.
Они переглянулись.
— Как бы там ни было, — сказал Антон, — теперь у нас есть полная картина.
— Не хватает доказательств, — возразил Тарасов. — Картина — это слова. А для суда нужны бумаги.
— Экспертиза по Дементьеву, — сказала Ника. — Я помню, куда её спрятала. Перед тем, как ехать к нему.
Оба уставились на неё.
— Где? — спросил Тарасов.
Ника закрыла глаза. Лоб прорезала морщина.
— Камера хранения. На вокзале. В Рязани. Я положила туда документы, деньги, результаты экспертизы. На случай… на всякий случай.
— Номер ячейки? Код?
Она молчала — долго, мучительно.
— Двести семнадцать, — сказала наконец. — Код — дата рождения мамы. Четырнадцатое марта.
Тарасов вскочил.
— Еду в Рязань. Сейчас же.
— Ночь на дворе, — напомнил Антон.
— Плевать. Если ячейка существует — если там документы — Ларину конец. — Следователь схватил куртку. — Сидите здесь. Носа не высовывайте. Я вернусь.
Он выбежал за дверь. Через минуту — звук мотора, хруст снега под колёсами.
Потом — тишина.
Антон и Ника остались одни.
Ночь тянулась бесконечно.
Они сидели у печи плечом к плечу. Не разговаривали — слова кончились. Просто были рядом.
В какой-то момент Ника положила голову ему на плечо.
— Антон.
— М?
— То, что ты сказал раньше. Про любовь.
Он напрягся.
— Да?
— Я не знаю, что чувствую. — Голос тихий, усталый. — Всё перемешалось. Страх, благодарность, что-то ещё. Но…
— Но?
— Когда ты рядом — мне не так страшно. Впервые за очень долгое время.
Он обнял её. Прижал крепче.
— Этого достаточно, — сказал. — Пока — достаточно.
Она прижалась к нему ещё теснее. Закрыла глаза.
— Он убьёт нас, — прошептала. — Если найдёт — убьёт. Обоих.
— Не убьёт.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Она подняла голову. Посмотрела на него долго, пристально.
И поцеловала.
Губы сухие, потрескавшиеся — и тёплые. Поцелуй короткий, почти целомудренный.
Антон замер. Не успел ответить — она уже отстранилась.
— Прости. Я не должна была…
— Должна, — сказал он.
И поцеловал её сам. По-настоящему. Глубоко. Так, как хотел с того самого момента, когда увидел её улыбку в больнице.
Она ответила — сначала робко, потом смелее. Её руки обвили его шею, его руки — её талию.
Мир сузился до этого мгновения. До её губ, её дыхания, её тепла.
Потом она отстранилась — не резко, мягко, осторожно.
— Не сейчас, — сказала. — Не так. Когда всё закончится — тогда.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он кивнул. Понял. Принял.
Они сидели в тишине, обнявшись, и ждали рассвета.
И не знали, что в эту самую минуту чёрный внедорожник сворачивает на лесную дорогу. Ту самую, которую знали только Клавдия Ивановна и лесник Михалыч.
Но теперь о ней знал ещё кое-кто.
