Глава 8
Начала рассказа — здесь…
Утро началось с кофе и тишины.
Ника сидела за столом, стиснув чашку обеими руками, и смотрела куда-то мимо всего. Лицо землистое, под глазами — тёмные круги. Ночь без сна. Антон не лез с вопросами. Жарил яичницу, подрумянивал тосты — обычное утро, обычные движения.
— Я всю ночь думала, — сказала она наконец. — Пыталась вспомнить.
— И что?
— Кое-что есть. — Она отодвинула чашку. — Телефон. Он позвонил мне на мобильный. На номер, который я меняла три раза за год. А он всё равно достал.
— Что сказал?
Ника зажмурилась.
— Голос спокойный. Почти ласковый. Он всегда так говорил перед… перед плохим. «Вероника, солнышко, соскучился. Пора домой». А потом… — Лоб прорезала морщинка. — Что-то про фотографию. Сказал, что у него есть фото. И если не приеду — отправит.
— Кому?
— Не помню. — Голос сорвался. — Кому-то важному. Кому-то, кого я хотела уберечь.
Антон сел напротив.
— Шантажировал?
— Похоже. — Ника открыла глаза. — Я же сбежала с экспертизой. С доказательством убийства. А он… нашёл чем ударить в ответ.
— Чем именно?
— Да не знаю я! — Ладонь с размаху хлопнула по столу. — Не помню! В голове — каша. Куски какие-то, обрывки. Ничего связного.
Антон накрыл её руку своей.
— Разберёмся. Постепенно.
— А если не успеем? — Она смотрела с такой тоской, что внутри что-то сжалось. — Он не остановится, Антон. Никогда не останавливается. Пока я ничего толком не помню — мы как слепые.
Днём позвонил Тарасов.
— Проблема, — сказал без здравствуй-до свидания. — Ларин нанял частника. Серьёзного. Бывший опер, связи по всему городу. Уже роет в Воронеже.
Антон вышел на балкон, притворил дверь.
— Откуда информация?
— Свои люди. — Тарасов выдержал паузу. — Детектив этот — Семёнов — уже побывал в больнице. Трепался с медсёстрами, санитарами. Кто-то сболтнул, что вас видели с одной пациенткой.
— Чёрт.
— Вот именно. — Голос следователя стал жёстче. — Громов, я держу Ларина на дистанции как могу. Но Семёнов — частное лицо. Я его не трону. И рано или поздно он выйдет на ваш адрес.
— Сколько есть времени?
— День. Максимум два.
Антон смотрел вниз — серые крыши, голые деревья, редкие фигурки прохожих. Обычный ноябрь. Обычная жизнь, которой нет до них никакого дела.
— Что предлагаете?
— Уехать. На время. Есть место, где можно залечь на пару недель. Я пока буду копать дальше.
— Что за место?
— Деревня под Воронежем. Километров сорок. Там моя тётка живёт — одна, дом большой. Пустит, расспросами мучить не станет.
Антон молчал, прикидывал.
— Мне надо посоветоваться, — сказал он наконец.
— Советуйтесь. Только быстро.
Ника выслушала молча.
Сидела на диване, глядела в окно. Пальцы машинально теребили угол подушки.
— Деревня, — повторила она. — Две недели.
— Или дольше. Пока не станет спокойнее.
— А работа ваша?
— Возьму отпуск. Давно собирался.
Она повернулась к нему.
— Вы всё бросите? Из-за меня? Работу, квартиру, всё?
— Временно.
— Временно, — эхо в её голосе. — Антон, это же бред какой-то. Вы не можете…
— Могу.
— Зачем?
Он сел рядом. Не касаясь — просто рядом.
— Потому что мне не всё равно, — сказал он просто. — И потому что я не собираюсь стоять и смотреть, как он тебя заберёт.
Тишина.
Ника смотрела на него — долго, изучающе. Что-то дрогнуло в её взгляде, какая-то преграда дала трещину.
— Вы хороший человек, — произнесла она тихо. — Слишком.
— Ерунда.
— Нет, не ерунда. — Кривая горькая полуулыбка. — И это меня пугает. Хорошим людям рядом со мной плохо.
— Рискну.
— А если потом пожалеете?
— Не пожалею.
Она отвернулась. За окном валил снег — первый настоящий снег в этом году, густой, мягкий.
— Ладно, — сказала она. — Едем.
Выехали следующим утром.
Антон позвонил в больницу — отпуск по семейным, срочно, без подробностей. Главврач побурчал, но подписал. Костя пообещал подстраховать.
К матери он заехал лично — на полчаса, объяснил в двух словах.
— Куда? — спросила Зинаида Павловна.
— Лучше тебе не знать, мам. Так безопаснее.
Она кивнула. Обняла крепко — маленькая, худенькая, а руки сильные.
— Береги её, — шепнула. — И себя тоже.
— Буду.
Он вышел к машине. Ника ждала. Одна сумка на двоих — самое необходимое. Документы, деньги, телефоны.
Тронулись.
Город потёк назад — спальные кварталы, промзона, трасса. Ника молчала, смотрела в окно. Антон вёл и думал.
Снова бегство. Только теперь — вдвоём.
— Антон, — сказала Ника, когда город остался далеко позади.
— Да?
— Я кое-что вспомнила. Ночью, перед тем как уснуть.
Он покосился на неё.
— Что?
— Женщину. — Голос у Ники стал странный, отстранённый, словно она рассказывала о ком-то постороннем. — Молодую, рыжую. Она мне помогала. В одном из городов, где я пряталась.
— Кто она?
— Имени не знаю. Но помню — работала в приюте каком-то. Для женщин. Для тех, кого… ну, жертв насилия. — Ника потёрла лоб. — Я жила там несколько недель. Может, месяц. Она давала работу, кормила, не гнала. И ни о чём не спрашивала.
— Где это было?
— Город не помню. Но… — Она закрыла глаза. — Там река. Широкая. И мост — старый, из камня. И церковь на горе.
Антон мысленно перебирал варианты. Река, мост, церковь — слишком расплывчато. Но хоть что-то.
— Может, Тарасов найдёт, — сказал он. — Таких приютов не так много.
— Может. — Ника открыла глаза. — Но это не всё.
— Что ещё?
— Фотография. — Она повернулась к нему. — Та, которой Игорь шантажировал. Я вспомнила, что там.
Антон напрягся.
— Что?
— Я с ребёнком. С младенцем на руках.
Тишина. Только мотор гудит да шины шелестят по мокрому асфальту.
— С каким ребёнком? — осторожно спросил Антон.
— Не знаю. — Голос дрогнул. — Не помню. Но на снимке я держу маленького и улыбаюсь. А Игорь сказал… — Она сглотнула. — Сказал, если не вернусь — отправит это фото кому-то. И тогда… тогда будет плохо.
— Кому плохо?
— Ребёнку. — Ника прижала ладонь ко рту. — Ребёнку будет плохо. Только я не понимаю… не помню никакого ребёнка. Откуда он? Чей? Почему я…
Она захлебнулась словами. Отвернулась к окну.
Антон съехал на обочину. Заглушил двигатель.
— Дыши, — мягко сказал он. — Глубоко. Вдох-выдох.
Она дышала — рвано, со всхлипами. Плечи дрожали.
— Я ничего не понимаю, — прошептала она. — Что за ребёнок? Мой? Если мой — где он теперь? Что с ним?
Антон не ответил. Не знал, что тут скажешь.
Но одно понимал точно: всё оказывается куда запутаннее, чем казалось.
Деревня Кузьминка встретила их тишиной и запахом печного дыма.
Домов двадцать, раскиданных вдоль пыльной дороги. Колодец со скрипучим журавлём. Церквушка — деревянная, маленькая, крест набок. Куры бродили по обочине.
— Здесь? — спросила Ника.
— Здесь.
Дом тарасовской тётки стоял на отшибе — большой, бревенчатый, с резными наличниками. Во дворе сарай, баня, огород под снегом.
На крыльцо вышла хозяйка — крупная, лет семидесяти, в телогрейке и валенках.
— Олежкины? — спросила басом.
— Да, — ответил Антон. — Он предупреждал?
— Предупреждал. — Она оглядела их цепко, с ног до головы. — Ну, заходите. Чего мёрзнуть.
Внутри пахло деревом, печным жаром и чем-то съестным — то ли щами, то ли пирогами. Просторная горница, иконы в красном углу, стол под вышитой скатертью, герань на подоконниках.
— Клавдия Ивановна я, — представилась хозяйка. — Комната — за печкой. Одна, уж извиняйте. Удобства во дворе, баню топлю по субботам.
— Спасибо, — тихо сказала Ника.
Клавдия Ивановна посмотрела на неё — внимательно, оценивающе.
— Тощая больно, — вынесла вердикт. — Откормлю.
И ушла на кухню, загремела чем-то.
Ника с Антоном переглянулись. Впервые за это утро у неё на губах мелькнуло что-то похожее на улыбку.
— Кажется, нас усыновили, — сказала она.
Первые дни потекли в каком-то странном оцепенении.
Антон помогал по хозяйству: колол дрова, латал забор, таскал воду из колодца. Ника тоже рвалась помогать, но Клавдия Ивановна не подпускала.
— Сиди отдыхай, — говорила строго. — Успеешь ещё наработаться.
Вечерами сидели втроём у печки. Клавдия Ивановна вязала носки, Ника листала старые журналы, Антон смотрел на огонь.
Тишина. Покой. Что-то почти нереальное после всего, что было.
На третий день Ника заговорила.
— Вспомнила, — сказала за завтраком. — Город. Тот, где приют был.
Антон оторвался от каши.
— Какой?
— Рязань. — Она кивнула уверенно. — Точно Рязань. Помню вывеску — «Рязанский центр помощи». И реку — Оку. И мост.
Антон вытащил телефон, набрал Тарасова. Связь еле ловила.
— Рязань, — сказал он, когда следователь ответил. — Приют для жертв насилия. Проверьте.
— Понял. Ещё что-нибудь?
— Да. — Антон посмотрел на Нику. — Ребёнок. На той фотографии, которой Ларин шантажировал, — она с ребёнком. Пробейте, были ли у них дети. Официально или как.
Пауза в трубке.
— Интересно, — сказал Тарасов. — Очень интересно. Копаю.
Связь оборвалась.
В ту ночь она пришла к нему.
Антон лежал на скрипучей кровати и смотрел в тёмный потолок. Не спал — думал. О Лариной, о ребёнке, о фотографии. Обо всём, что ещё впереди.
Скрипнула дверь. Шаги — босые, лёгкие.
— Антон. — Шёпот из темноты. — Не спите?
— Нет.
Она подошла ближе. Остановилась у кровати.
— Можно? — спросила. — Просто… рядом. Страшно одной.
Он подвинулся. Она легла — поверх одеяла, не прикасаясь. Маленькая, худая, вся дрожит.
— Кошмар? — спросил Антон.
— Да. — Голос глухой. — Он душил меня. Во сне. Держал за горло и говорил: «Никуда не денешься. Ты моя».
— Это просто сон.
— Нет. — Она повернула голову, он угадал её взгляд в темноте. — Это воспоминание. Он правда так делал. Много раз. Душил, пока я не отключалась. А потом отпускал и смеялся.
Антон протянул руку, коснулся её плеча.
— Ты в безопасности, — сказал тихо. — Он тебя не найдёт.
— Найдёт. — Её голос дрогнул. — Рано или поздно. Он всегда находит.
— Тогда будем готовы.
Она придвинулась ближе. Осторожно, неуверенно положила голову ему на плечо.
— Антон.
— М?
— Спасибо. За всё.
Он обнял её — бережно, едва касаясь. Чувствовал её тепло, дыхание, стук сердца под тонкими рёбрами.
— Спи, — сказал он. — Я рядом.
Она закрыла глаза. Дыхание выровнялось, стало глубже.
Антон лежал не шевелясь. Смотрел в потолок.
Она впервые уснула в его руках. Доверилась — впервые за всё это время. Подпустила ближе, чем кого-либо за долгие месяцы.
И он понимал: обратной дороги больше нет.
Ни для неё. Ни для него.
Утром позвонил Тарасов.
— Нашёл, — сказал без предисловий. — Рязанский кризисный центр. Директор — Марина Степановна Орлова. Рыжая, по возрасту подходит.
Антон вышел во двор, чтобы Ника не слышала.
— Говорил с ней?
— Пока нет. Готовлюсь. Такие центры — закрытые. Полицию не жалуют.
— Понятно.
— И ещё кое-что. — Голос Тарасова стал жёстче. — Насчёт ребёнка. Официально — детей у Лариных не было. Но…
— Но?
— Я поднял медицинские записи. Вероника Ларина лежала в больнице четыре года назад. Гинекология. Срок — двенадцать недель.
Антон похолодел.
— Выкидыш?
— Нет. — Пауза. — Аборт. По желанию пациентки.
Молчание.
— Громов? Слышите?
— Слышу, — глухо ответил Антон. — Но это не объясняет фото с ребёнком.
— Не объясняет. Значит, ребёнок другой. Не её.
— Тогда чей?
— Не знаю пока. Но узнаю.
Связь оборвалась.
Антон стоял во дворе и смотрел на заснеженный сад. Голые яблони, покосившийся забор, низкое серое небо.
Аборт. Четыре года назад. Сама решила или он заставил?
И ребёнок на снимке — чей он? Почему Ларин использовал его как рычаг?
Вопросов слишком много. Ответов — почти никаких.
Он вернулся в дом. Ника сидела за столом, ковыряла кашу. Подняла глаза.
— Что-то случилось?
— Нет, — соврал он. — Всё нормально.
Она смотрела недоверчиво, изучающе. Но допытываться не стала.
А Антон думал: сказать ей? Про аборт, про ребёнка, про всё это?
И понимал: рано. Сначала надо разобраться. Потом — решать.
На пятый день в деревню въехала машина.
Антон заметил её первым — чёрный внедорожник, дорогой, явно не здешний. Встал на краю улицы, никто не вышел.
Внутри всё оборвалось.
— Ника, — сказал он тихо. — В дом. Живо.
Она не стала переспрашивать — молча скользнула за дверь.
Антон стоял во дворе и смотрел на машину. Ждал.
Дверца внедорожника распахнулась. Вышел мужик — высокий, жилистый, куртка, джинсы. Лицо невзрачное, глаза бегают.
Семёнов. Ларинский детектив.
— День добрый, — сказал он, подходя к забору. — Вы — Громов?
— А вы кто?
— Друг. — Улыбка натянутая, насквозь фальшивая. — Игорь Вячеславович кланяться велел. И просил передать — верните то, что ему принадлежит.
— Ему ничего не принадлежит.
— Жена — принадлежит. — Глаза сузились. — Законная, между прочим. Которую вы тут прячете неизвестно где.
— Она сама решает, где ей быть.
— Да ну? — Семёнов вытащил телефон, повернул экраном. Фотография. Дом Клавдии Ивановны, вид снаружи. — Хорошо спрятались. Далёко. Только недостаточно.
Антон сжал кулаки.
— Проваливайте.
— Уйду. — Детектив убрал телефон. — Но сперва кое-что передам. Игорь Вячеславович устал в игры играть. Он хочет жену обратно. Хочет документы. И хочет, чтобы вы больше не путались под ногами.
— А иначе что?
— Иначе… — Семёнов осклабился. — У него много друзей. В разных местах. Кое-кто очень высоко сидит. Они умеют делать так, чтобы люди… пропадали.
Он развернулся и пошёл к машине.
— Подумайте, Громов, — бросил через плечо. — Крепко подумайте. У вас два дня.
Внедорожник развернулся и укатил, взметнув снежную пыль.
Антон стоял не шевелясь. Смотрел вслед.
Нашли. Всё-таки нашли.
И теперь — два дня. Всего два дня, чтобы придумать, что делать дальше.
