Глава 4. Шепот правды
Обратный путь из болот до города казался бесконечным. Изольда чувствовала, как её тело постепенно превращается в один сплошной очаг боли. Тряска в телеге больше не была просто неудобством — она стала изощренной пыткой. Каждый раз, когда колесо налетало на корень или проваливалось в подсохшую рытвину, Изольде казалось, что её позвоночник вот-вот рассыплется мелкими осколками. Ребенок внутри затих, налившись свинцовой тяжестью, и эта неподвижность пугала её сильнее, чем самые яростные пинки.
Морвейн ехал впереди, неподвижный и прямой, точно вылитый из чугуна. Туман за их спинами окончательно поглотил хижину Элинар, но Изольда всё еще чувствовала на пальцах холод той черной иглы. Золотой медальон, спрятанный Инквизитором, оставил фантомную тяжесть в её ладонях.
— Пить… — прохрипела она, когда они миновали первую лесную заставу.
Морвейн лишь коротко кивнул одному из стражников. Тот подъехал к телеге и протянул Изольде кожаную флягу. Вода была теплой, с резким привкусом меди, но Изольда пила её жадно.
Когда городские ворота наконец возникли из марева, Инквизитор придержал коня и дождался, пока телега поравняется с ним. — Сначала в тюрьму, — бросил он, глядя прямо перед собой. — Ты хотела убедиться в его словах. У тебя есть десять минут, прежде чем мы отправимся в нижний город.
Тюремный блок встретил их привычным запахом кислых щей и мокрого камня. На этот раз Морвейн не спускался вниз, оставив Изольду под присмотром дежурного стражника.
Веланд сидел на том же месте, в углу камеры, зарывшись лицом в ладони. Когда лязгнул засов и в проеме показалась Изольда — грязная, с подолом, перепачканным болотной жижей, и серым от усталости лицом — он вскочил так резко, что едва не свалился с нар.
— Изольда! — в его голосе было столько жалкой, липкой надежды, что Изольду едва не вывернуло. — Ты пришла… Инквизитор был с тобой? Вы нашли что-то? О боги, я знал, что ты не оставишь меня! Ты веришь мне… ты спасаешь меня, значит, ты всё поняла? Значит, ты простила?
Он рванулся к решетке, пытаясь просунуть пальцы между прутьями, чтобы коснуться её руки. В его глазах стояли слезы — искренние, мужские слезы облегчения. Он уже видел себя дома, ужинающим за исправленным столом, видел, как всё возвращается на круги своя.
Изольда сделала шаг назад. Она не шелохнулась, не протянула руки. Её взгляд был таким же холодным и мертвым, как вода в болоте.
— Простила? — её голос прозвучал тихо, но в этой тишине было больше веса, чем в грохоте обвала. — Ты, должно быть, бредишь от тюремной сырости, Веланд.
Надежда в его глазах начала медленно тускнеть, сменяясь непониманием. — Но ты же… ты здесь. Ты помогаешь Морвейну. Ты ищешь убийцу…
— Я ищу убийцу, чтобы спасти ферму, — отрезала она. Каждое слово падало, как удар топора. — И чтобы мой ребенок не родился в канаве. Ты здесь ни при чем. Тот Веланд, который был моим мужем, умер вчера вечером у корыта, когда открыл свой рот.
— Изольда, — он заскулил, вцепляясь в решетку сильнее. — Я оступился, я был дураком, но я люблю тебя! Я не убивал!
— Я знаю, что ты не убивал, — она подошла ближе, так что её лицо оказалось в дюйме от его грязных пальцев. — Но не надейся, что ты вернешься домой хозяином. Если я вытащу тебя из этой петли, ты станешь моим батраком. Ты будешь спать в конюшне, работать за похлебку и кров, и до конца своих дней отрабатывать каждый грош, который Орден снимет с нашего счета из-за твоей глупости. Наш брак мертв, Веланд. Он сгнил вместе с твоей травницей.
Веланд застыл. Он смотрел на неё как на чудовище, которого никогда раньше не видел. Его пальцы медленно соскользнули с прутьев. Изольда чувствовала его Дар — нет, она чувствовала его разгром. Это была волна серого, вонючего стыда и осознания того, что он потерял не просто свободу, а саму почву под ногами.
— Теперь говори, — приказала она, чувствуя, как ребенок внутри толкнулся, требуя дела. — На болотах я видела следы. Кто-то парализовал Элинар до того, как ей вскрыли горло. Вспоминай то утро. Каждую деталь. Кого ты видел на тропе? Или в лесу?
Веланд стоял раздавленный, его плечи поникли. Он долго молчал, пытаясь собрать осколки своих мыслей. — Я… я ничего не видел, когда шел туда. А когда выбежал из хижины, в глазах всё поплыло. Помню только всадника… нет, не всадника. Я видел старика Олдрика на холме. Он всегда там торчит, собирает коренья или следит за перелесками. Он смотрел прямо на хижину.
Изольда прищурилась. — Олдрик. Тот, что живет в нижнем городе?
— Да… он еще глазастый такой, хоть и дряхлый, — Веланд всхлипнул. — Изольда, умоляю…
Она не стала слушать. Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как за её спиной Веланд медленно оседает на пол. Ей не было его жаль. Внутри неё поселилась какая-то новая, каменистая пустота, которая позволяла двигаться дальше.
Морвейн ждал её на выходе, прислонившись к каменной стене и поигрывая перчаткой. — Узнала, что хотела?
— Олдрик, — бросила она, проходя мимо него к телеге. — Мой муж видел его на холме. Он единственный свидетель, который был там в то утро.
Инквизитор коротко кивнул. Его лицо осталось бесстрастным, но Изольда ощутила, как вокруг него снова закрутился вихрь азарта. — В нижний город, — скомандовал он стражникам.
Они свернули в лабиринт переулков, где дома стояли так тесно, что казалось, будто они подпирают друг друга, не давая окончательно рухнуть в грязь. Остановились у приземистого здания с тяжелыми ставнями. Над дверью висел покосившийся фонарь, на стекле которого была вытравлена эмблема Ордена, но старая и потертая.
Изольда попыталась подняться, но ноги подвели её. Она едва не рухнула на землю, если бы один из стражников не подхватил её под локоть. Морвейн посмотрел на неё — в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то, похожее на раздражение, смешанное с необходимостью.
— Соберись, женщина, — негромко произнес он, подходя ближе. От него пахло холодом и тем самым терпким табаком. — Олдрик — глаза этого квартала. Он видит всё, что происходит в сумерках, и за умеренную плату Орден позволяет ему хранить свои секреты. Но сегодня он будет говорить бесплатно.
Внутри здания было еще темнее, чем снаружи. Воздух здесь был неподвижным и густым, пропитанным запахом плесени и дешевой водки. В глубине комнаты, за колченогим столом, сидел человек. Жидкие волосы, кожа цвета пергамента и белесые, почти прозрачные глаза.
Когда они вошли, Олдрик не вздрогнул. Он лишь медленно поднял голову, и его взгляд остановился на серебряном знаке Морвейна. — Господин Инквизитор… — голос его был похож на шелест сухой листвы. — Рано вы сегодня. Я еще не успел собрать все слухи с площади.
Морвейн отодвинул ногой свободную скамью и указал Изольде, чтобы та села. Она опустилась на дерево с облегченным стоном, прижав руки к животу. — Нам не нужны слухи с площади, Олдрик, — Морвейн оперся руками о стол, нависая над человеком. — Нам нужна правда о доме на болотах. Вчера утром. Кто еще заходил к травнице?
Олдрик замялся. Его пальцы начали мелко подрагивать, ковыряя край стола. — Да кто ж туда пойдет в такую рань, господин? Болота — место дурное… Кроме фермера я никого не приметил. Клянусь всеми законами Долины.
Изольда почувствовала это сразу.
Сначала это была легкая вибрация в самом низу живота, там, где головка ребенка упиралась в тазовые кости. Затем вибрация превратилась в гул. Низкий, рокочущий звук, который начал заполнять её череп изнутри. Мир вокруг Олдрика начал подергиваться маревом, точно над раскаленной печью.
Ложь.
Она не слышала слов. Она чувствовала вкус этой лжи. Он был липким, горьким, как сок недозрелого чистотела. Изольда ощутила, как сердце Олдрика сделало быстрый, неровный скачок, а его кожа внезапно покрылась мелкой, холодной росой. Его страх был густым и вонючим, он облепил Изольду, точно паутина.
— Он лжет, — произнесла она, и её собственный голос показался ей громом в этой тесной комнате.
Олдрик замер, его глаза расширились от ужаса, когда он посмотрел на беременную женщину, которая только что выпотрошила его секрет.
— Что ты сказала, женщина? — Морвейн прищурился.
— Он лжет, — повторила Изольда, чувствуя, как гул в голове усиливается. Ребенок внутри толкнулся — резко, болезненно. — Он видел всадника. Черный конь, дорогая сбруя. Всадник не заходил в дом, он ждал снаружи, пока кто-то другой выйдет из хижины. Олдрик боится… он боится того, что всадник вернется за ним.
Олдрик издал сухой, захлебывающийся звук. Он попытался вскочить, но Морвейн одним движением придавил его плечо к столу. — Откуда тебе знать про всадника, Изольда?
— Я чувствую его сердце, — прошептала она, закрывая глаза. — Оно бьется так, будто хочет выскочить через ребра. Когда он говорит, что никого не видел, его нутро кричит об обратном. Он помнит звук серебряной уздечки. Чистый, звонкий звук.
Морвейн наклонился к самому уху информатора. — Ты слышал её, Олдрик? У этой женщины под сердцем живет правда, которую ты пытаешься похоронить. Если ты сейчас же не расскажешь о всаднике… я позволю своим людям использовать инструменты, которые не требуют никакой эмпатии.
Олдрик задрожал всем телом. — Это был человек Губернатора! — выпалил он, и Изольда почувствовала, как липкая горечь в её рту сменилась прозрачной, режущей правдой. — Плащ с золотой каймой, конь из личных конюшен замка. Я видел его с пригорка. Он ждал. А из дома вышел… — он запнулся, глядя на Морвейна с безумным страхом. — Из дома вышел ваш человек, господин Инквизитор. Один из ваших стражников. Тот, что со шрамом через всю щеку. Бертран.
Тишина, воцарившаяся в комнате после этих слов, была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать рукой. Морвейн медленно убрал руку с плеча Олдрика. Изольда ощутила, как вокруг него закручивается ледяной вихрь.
— Бертран… — негромко повторил Морвейн. — Значит, гадюки грелись прямо у моего порога.
Он резко выпрямился и кивнул стражникам у двери. — Олдрика — в отдельную камеру. Под усиленную охрану. Если с его головы упадет хоть один волос до утра — вы двое займете его место.
Изольда наблюдала, как информатора уводят. Её трясло. Энергия, проходящая через неё, начала иссякать, оставляя после себя жуткую пустоту и слабость.
— Идем, — Морвейн подошел к ней. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра будет длинный день. Бертран — это только начало.
— Куда мы теперь? — Изольда оперлась на его руку, чувствуя холод металла его наручей через тонкую кожу перчаток.
— В штаб. Ты будешь жить в комнатах для свидетелей под моей личной защитой. Веланд останется в тюрьме — там он сейчас в большей безопасности. Если Бертран связан с Губернатором, значит, медальон, который ты нашла, — это часть игры, в которой жизнь одного фермера не стоит и ломаного гроша.
Они вышли на улицу. Город уже погрузился в сумерки. Изольда шла рядом с Морвейном, чувствуя себя песчинкой в жерновах огромной мельницы. Она спасла мужа от немедленной казни, но какой ценой?
Когда они подошли к тяжелым воротам штаба, Морвейн внезапно остановился. — Изольда. Помни: Дар — это не только инструмент. Это клеймо. Если Губернатор узнает, что у меня есть свидетельница, способная чувствовать ложь… он не остановится ни перед чем, чтобы заставить тебя замолчать. Навсегда.
— Я уже потеряла всё, господин Инквизитор, — тихо ответила она. — Ферму, мужа, покой. У меня остался только этот ребенок. И если ради него мне нужно стать вашим клеймом — я им стану.
Морвейн ничего не ответил. Он лишь коротко кивнул часовым, и ворота перед ними раскрылись.
Ночь в штабе была холодной. Изольду поселили в небольшой комнате с каменными стенами. Ей принесли ужин, но она не смогла съесть ни крошки. Она лежала на жестком матрасе и слушала, как за дверью шагает часовой. Ей стало по-настоящему страшно. Дар в её животе пульсировал, точно второе сердце.
Она положила руки на живот. — Мы справимся, маленький… — прошептала она в темноту. — Мы всех их выведем на свет.
Где-то в глубине здания хлопнула тяжелая дверь, и эхо разнеслось по коридорам. Охота на Бертрана должна была начаться на рассвете, и Изольда знала, что завтра ей снова придется окунуться в чужую ложь.
Но среди всей этой тьмы у неё была одна зацепка. Правда. Холодная, острая и единственная вещь, которую нельзя было опечатать или отобрать по закону. С этой мыслью она наконец провалилась в тяжелый сон.
