Люба узнала про Костю от своей двоюродной сестры Тамары, которая работала в той же поликлинике.
— Слушай, к нам мужик один ходит, на массаж записан. Вдовец, с мальчишкой. Приличный такой, тихий. Мальчишке лет семь-восемь. И никого у них нет, представляешь?
Люба тогда промолчала. Ей было тридцать два, и ждать она давно перестала. Невысокая, сутулая, с вечно красным носом от аллергии — мужчины обходили её стороной.
— Ты хоть линзы надень, — говорила Тамара. — Очки эти твои дикие, из девяностых как будто.
— Мне и так нормально.
— Кому нормально? Тебе? Или тем, кто на тебя смотрит?
Люба пожимала плечами. Работала в районной библиотеке, на ставку и четверть. Её устраивало.
Был у неё один человек. Лёша. Работал электриком в том же районе, чинил проводку в библиотеке раз в квартал — и каждый раз задерживался. Приносил ей то пачку печенья, то маленький пакет мандаринов, зимой — обязательно.
— Люб, может, в кино сходим? — спрашивал он каждый раз, сматывая провода.
— Лёш, ну зачем тебе это? — отвечала она, не поднимая головы от формуляров.
— Затем.
— Это не ответ.
— А «зачем тебе это» — это ответ?
Люба молчала. Лёша ей нравился — спокойный, руки рабочие. Но она ждала другого.
А потом появился Костя.
Тамара устроила их встречу сама: попросила Любу отнести в поликлинику стопку журналов для детской зоны ожидания. Костя как раз сидел с Тёмкой возле кабинета, пока мальчишка ковырял пальцем резиновый мячик.
Высокий, подтянутый, с ранней сединой на висках — Костя был из тех мужчин, при виде которых женщины поправляют волосы. Люба тоже поправила — машинально, хотя поправлять там было особо нечего.
— Вы из библиотеки? — спросил он, заметив пакет с журналами.
— Да. Привезла для зала ожидания.
— Тёмка любит читать. Правда, Тём?
Мальчик не ответил. Смотрел на Любу молча, не мигая.
С Костей они стали видеться. Сначала случайно, потом — не совсем. Он позвонил ей через неделю, попросил посоветовать книжки для Тёмки. Потом ещё раз — уже без повода.
После второго звонка Люба начала краситься по утрам. Тамара заметила, но промолчала.
— Ты с ума сошла, — сказала Тамара, когда Люба призналась. — Он красавец, а ты… Ну, ты же понимаешь.
— Понимаю. Но он сам звонит.
— Звонит — ещё не значит.
Но оказалось, что значит. Через два месяца Костя предложил ей жить вместе. Не свадьба — он сразу сказал, что пока не готов. Просто переезжай, попробуем.
Мама Любы, обычно молчаливая, вдруг сказала:
— Дочка, я тебя не держу. Живи. Только ты подумай хорошенько, зачем ты ему нужна. Он после жены один с ребёнком четыре года — может, ему просто помощь нужна? А тебе-то что от этого?
Люба сжала губы.
— Мам, он меня любит.
— Ну, дай Бог.
Тёмка встретил Любу молчанием. Первую неделю не разговаривал — сидел у себя в комнате, раскладывал что-то из конструктора. На второй — начал проверять границы. Тихо, без скандалов.
Однажды Люба приготовила оладьи на завтрак, выложила горкой на тарелку, поставила перед мальчиком. Тёмка аккуратно отодвинул тарелку к стене, встал и ушёл к себе. Не сказал ни слова. Оладьи остыли.
Костя был на работе — уходил рано.
Вечером она попыталась рассказать.
— Кость, Тёмка завтракать отказался. Демонстративно.
— Ну, может, не голодный был. Он вообще утром плохо ест, ты просто не знаешь ещё. Он привыкает, Люб. Дай ему время.
Люба дала. Но Тёмка не привыкал. Когда Костя уезжал — а уезжал он часто, иногда на два-четыре дня, — мальчик замыкался. Не скандалил, не кричал. Просто переставал замечать её. Мог часами не отвечать на вопросы. Мог посреди ужина встать и уйти к себе. Однажды Люба нашла на кухонном столе листок, исписанный детским почерком: «Папа, скажи ей, чтобы не трогала мои вещи». Листок лежал открыто, чтобы она увидела первой.
А при отце — ласковый, послушный, с улыбкой. Папа, давай почитаем. Папа, я соскучился.
Люба тянула. Вечерами Костя бывал ласковым, и этого хватало, чтобы терпеть дальше.
Она забирала Тёмку из школы, водила на плавание. Готовила обеды на два дня вперёд, когда Костя уезжал, складывала контейнеры в холодильник — суп в одном, котлеты в другом, гарнир отдельно. Стирала форму для бассейна, гладила Косте рубашки — он носил только глаженые, даже под куртку.
Лёша как-то зашёл в библиотеку — Люба ещё работала, хоть и на полставки теперь.
— Ты похудела, — сказал он, разглядывая её.
— Спасибо.
— Это не комплимент, Люб. У тебя круги под глазами, как у панды.
— Спасибо ещё раз.
Помолчал.
— Если что — ты знаешь, где меня найти.
— Лёш.
— Всё, молчу.
Прошло полтора года. Люба стала худой, нервной, начала грызть заусенцы — раньше за ней такого не водилось.
Однажды в ноябре она купила себе варенье. Не обычное — крыжовенное, «царское», в маленькой баночке с тканевой крышкой, на ярмарке у парка. Стоило нелепо дорого для варенья, но на прилавке стояла именно такая банка — точно как у бабушки. Бабушка варила крыжовенное с грецкими орехами внутри каждой ягоды. Её не стало шесть лет назад, и с тех пор Люба ни разу не пробовала ничего похожего.
Принесла баночку домой, поставила на верхнюю полку. Не для еды даже. Для себя.
Костя вернулся в пятницу поздно. Тёмка уже спал. Люба сидела на кухне, листала каталог зимних курток для мальчика — Тёмкина стала короткой.
— Слушай, мне завтра на объект ехать, там суббота рабочая. Заказчики приезжают, надо показать площадку. Тёмку не с кем оставить, ты же будешь дома?
— Буду.
— Ну и отлично.
Он открыл холодильник, достал пакет с кефиром, потом полез на верхнюю полку и увидел баночку.
— Это что?
— Варенье. Из крыжовника.
— Красивая банка. Слушай, я вспомнил — у прораба ихнего, Михалыча, завтра юбилей. Шестьдесят лет. Мужики скидываются, а я забыл совсем. Может, вот это отвезу? Ему нормально будет, домашнее же.
Сказал это между делом, не отрываясь от кефира. Даже не как просьбу — подумал вслух.
— Кость, это моё варенье.
— Ну да, я понимаю. Просто мне завтра рано, я уже никуда не успею заехать. Я тебе такое же куплю потом, в магазине наверняка есть похожее.
— Это не магазинное. Я на ярмарке покупала. Для себя.
— Люб, ну это же банка варенья, — он пожал плечами. — Я не понимаю, зачем из этого делать историю.
Люба молчала.
Костя забрал банку, сунул в пакет и вышел из кухни. Через минуту из ванной зашумела вода.
Люба сидела и смотрела на полку. Пустое место — сантиметров десять. Ерунда. Она просидела так минут пять, не двигаясь.
Она встала, прошла в комнату, достала с антресолей дорожную сумку — ту, с которой полтора года назад приехала сюда. Сложила вещи: их оказалось немного. Две кофты, джинсы, бельё, зарядка от телефона, паспорт. Остальное — потом. Или никогда.
Записку она не оставила. Карту от квартиры положила на верхнюю полку — туда, где стояла баночка. Вышла и тихо закрыла дверь.
Тамара открыла ей в половине двенадцатого, в халате, со снятыми бигудями в одной руке.
— Батюшки. Что случилось?
— Ничего. Можно у тебя переночевать?
— Да хоть месяц живи. Я давно ждала, если честно.
Утром Люба позвонила на работу и попросила вернуть ей полную ставку. Заведующая обрадовалась — людей не хватало.
Костя позвонил к обеду. Потом ещё раз. И ещё. Люба не отвечала. Он написал: «Ты где? Тёмка не обедал, я на объекте». Потом: «Люб, хватит дурить». Потом: «Ладно, я всё понял. Приезжай, поговорим нормально».
Она не приехала.
Через неделю Костя приехал сам — к библиотеке, как тогда в поликлинике, только теперь без Тёмки и без обаятельной улыбки.
— Объясни мне, что происходит, — сказал он у крыльца, засунув руки в карманы куртки. — Тёмка спрашивает, где ты.
— Я ушла, Кость.
— Из-за чего? Я не понимаю. Мы же нормально жили.
Стоял, хмурился, ждал объяснения.
— Нормально — это для тебя. А я полтора года жила так, как будто меня нет. Ты не заметил. Ты и сейчас не замечаешь.
— Ну ладно, допустим, я где-то не так… Давай поговорим, обсудим. Зачем сразу уходить?
— Я не сразу, Кость. Я очень долго.
Постоял. Развернулся и ушёл.
Лёша появился в библиотеке перед Новым годом. Зашёл вроде как по делу — розетка в читальном зале искрила. Починил, постоял у стойки.
— Люб. Мандарины будешь?
Лёша стоял в рабочей куртке, рыжей от кирпичной пыли, и держал пакет мандаринов. Маленьких, с листочками.
— Буду, — сказала она.
Они пошли в кино в тот же вечер. Фильм был дурацкий, какая-то комедия, где все орали и падали. Лёша смеялся. Люба тоже засмеялась — один раз, потом ещё. К середине фильма руки на коленях расслабились сами, и дышалось ровно.
После кино Лёша проводил её до Тамариного подъезда. На улице пахло снегом и мандариновой коркой из пакета — он по дороге чистил один.
— Лёш.
— М?
— Спасибо, что ждал.
Кивнул, пошёл к остановке, чуть ссутулившись, руки в карманы. Люба стояла и смотрела вслед, пока он не свернул за угол.
На верхней полке у Тамары, рядом с пачкой макарон, стояла новая баночка крыжовенного варенья. Люба купила её на следующий день после ухода — на той же ярмарке, у той же женщины в клетчатом фартуке.
