Глава 6. Что он обещал
Начало рассказа ЗДЕСЬ…
Соня позвонила в пятницу утром — Марина ещё не успела выпить кофе.
— Мне нужна ваша помощь, — голос звучал сдавленно, словно она выталкивала слова через силу. — Пожалуйста.
— Что случилось?
— Меня выселяют.
Марина поставила чашку на стол.
— В каком смысле?
— Хозяйка квартиры. Узнала, что я беременна, и… — Соня всхлипнула. — Сказала, что ей не нужны проблемы. Младенцы, плач по ночам. Дала неделю на сборы.
— Она не имеет права. У тебя договор.
— Устный. Мы не оформляли — так дешевле выходило.
Марина прикрыла глаза. Ну конечно. Устный договор. Никакой защиты.
— И чего ты от меня хочешь?
Долгая пауза.
— Не знаю, — призналась Соня. — Просто… больше некому позвонить. Мама в Воронеже, у неё однушка, там и так тесно. Подруги… нет у меня подруг. Были — но когда узнали про Костю, отвернулись. Сказали, не хотят общаться с разлучницей.
Марина хотела сказать: «Это не моя проблема». Хотела сказать: «Разбирайся сама». Хотела бросить трубку и забыть этот номер.
Вместо этого услышала собственный голос:
— Ты сейчас где?
— Дома. То есть… пока ещё дома.
— Жди. Буду через час.
***
Квартира Сони оказалась крохотной — одна комната в старой пятиэтажке на окраине Измайлово. Обшарпанный подъезд, лифт не работает, на площадке пахнет кошками и варёной капустой.
Соня открыла в домашнем халате, глаза опухли от слёз.
— Спасибо, что приехали.
Марина вошла, огляделась. Диван-кровать, шкаф, стол у окна. На стене фотографии: Соня с какими-то людьми, Соня на море, Соня с букетом цветов. Ни одного снимка Кости.
— Убрала его фотографии?
— После нашего разговора в кафе. — Соня села на диван, обхватила руками живот. — Не могу больше смотреть. Не понимаю, кто передо мной — тот, кто любил меня, или тот, кто хотел откупиться.
Марина промолчала. Прошлась по комнате, остановилась у окна. Вид на двор — качели, песочница, бабушки на лавочке.
— Сколько платила за эту квартиру?
— Двадцать пять. Без коммуналки.
— Дёшево.
— Потому и без договора. Хозяйка говорила — оформим, когда обживёшься. А теперь…
Марина повернулась к ней.
— Сбережения есть?
— Немного. На первое время хватит. Но найти квартиру с моим животом… — Соня покачала головой. — Обзвонила десять объявлений. Как только говорю, что беременна — сразу отказывают.
— А работа?
— Уволилась. Точнее, попросили. Сказали, беременным нельзя на ресепшене, клиенты жалуются, что медленно работаю.
Марина смотрела на эту женщину — двадцать восемь лет, одна, беременна, без работы, без жилья. Любовница её покойного мужа. Человек, который должен быть ей врагом.
— Собирай вещи, — сказала она.
— Что?
— У меня трёхкомнатная. Одна комната гостевая. Пустует с тех пор, как Вика уехала.
Соня уставилась на неё круглыми глазами.
— Вы… приглашаете меня жить к себе?
— Временно. Пока не найдёшь что-то своё. Или пока не родишь и не встанешь на ноги.
— Но… почему?
Марина отвернулась к окну.
— Сама не знаю. Может, потому что он просил позаботиться. Может, потому что ребёнок ни в чём не виноват. Может, потому что схожу с ума — и это способ не думать о себе.
Тишина.
— Не могу принять, — наконец сказала Соня. — Это слишком.
— Можешь. — Марина повернулась. — Или предпочитаешь на вокзале ночевать?
Соня опустила глаза.
— Вы меня ненавидите.
— Да.
— Тогда зачем?
— Потому что ненависть — моя проблема. А ребёнок — ваш общий. Твой и его. И немного мой.
Соня подняла голову.
— Почему ваш?
— Потому что восемь лет я была женой человека, который его зачал. Потому что я хотела этого ребёнка — и не могла родить. Потому что… — Марина осеклась. Слова застряли в горле.
— Потому что? — тихо спросила Соня.
— Потому что, если брошу тебя одну, стану такой же, как он. А я не хочу быть такой.
Соня долго молчала. Потом медленно поднялась и подошла к шкафу.
— У меня немного вещей, — сказала она. — Соберусь за полчаса.
***
К вечеру Соня уже была у Марины — с двумя чемоданами и картонной коробкой, в которой лежали книги и плюшевый мишка.
— Это для малыша, — пояснила она, заметив взгляд Марины. — Костя подарил. На втором месяце.
Марина промолчала. Провела её в гостевую — светлую, с видом на парк. Кровать, комод, кресло у окна.
— Располагайся. Ванная налево, кухня прямо. Еда в холодильнике, бери что хочешь.
— Спасибо.
Соня поставила чемоданы у стены. Огляделась — как человек, который не верит в происходящее.
— У вас красиво, — сказала она. — Уютно.
— Это его идея была, — Марина кивнула на интерьер. — Светлые стены, деревянная мебель. Говорил, так теплее.
Соня промолчала. Марина заметила, как она напряглась при упоминании Кости.
— Нам придётся как-то с этим жить, — сказала она. — С его присутствием. Он повсюду. В этой квартире. В твоём животе. В наших головах.
— Знаю.
— Готова?
— Нет. — Соня села на кровать. — Но выбора ведь нет, правда?
Марина хотела ответить, но тут раздался звонок в дверь. Она нахмурилась — гостей не ждала.
Открыла — на пороге Валентина Егоровна. В руках кастрюля, накрытая полотенцем.
— Мариночка, я борщ сварила. Думаю — отвезу тебе, а то ты совсем не ешь, похудела как щепка…
Она осеклась. За спиной Марины, в коридоре, стояла Соня.
Несколько секунд все трое молчали.
— Это она, — сказала свекровь. Не вопрос — утверждение.
— Валентина Егоровна…
— Та самая. С фотографий.
Соня попятилась, словно хотела спрятаться. Но прятаться было некуда — коридор упирался в стену.
— Проходите, — сказала Марина. — Нам нужно поговорить.
***
Они сидели на кухне — втроём. Борщ остывал в кастрюле, никому было не до еды. Валентина Егоровна смотрела на Соню — долго, изучающе, без выражения.
— Сколько тебе лет?
— Двадцать восемь.
— На двенадцать младше его. На восемь — младше Марины.
Соня опустила глаза.
— Знаю.
— Где познакомились?
— В фитнес-клубе. Я работала администратором, он пришёл записаться. Начал ухаживать. Сначала отказывалась — знала, что женат. Но он… — она запнулась.
— Умел уговаривать, — закончила Валентина Егоровна. — Знаю. В отца пошёл — тот тоже был обаятельный до невозможности.
Марина удивлённо приподняла бровь. Свекровь никогда не говорила о муже — он умер, когда Косте было двенадцать.
— Его отец тоже…?
— Гулял, — Валентина Егоровна сцепила руки на столе. — Налево и направо. Думаешь, почему я одна осталась? Не вдовой — разведённой. В восемьдесят пятом году это был позор.
Тишина.
— Не знала, — сказала Марина.
— Никто не знал. Костеньке говорила — папа умер. Так проще. А он, видишь, всё равно в него пошёл. Гены не обманешь.
Соня сидела не шевелясь, глядя в стол. Пальцы теребили край скатерти.
— Ребёнок точно его? — спросила Валентина Егоровна.
— Да.
— Докажешь?
— Если нужно — сделаю тест ДНК. После родов.
Свекровь кивнула. Помолчала.
— Мальчик, Марина говорила.
— Да. Мальчик.
— Имя выбрала?
Соня вздрогнула — не ожидала такого вопроса.
— Мы с Костей… думали назвать Сергеем. В честь его отца.
— Сергей Константинович, — медленно произнесла Валентина Егоровна. — Серёжа.
Она замолчала. Губы задрожали. Марина подалась вперёд — испугалась, что у свекрови опять сердце прихватит.
— Валентина Егоровна…
— Тихо. — Свекровь подняла руку. — Дай сказать.
Она повернулась к Соне.
— Я тебя ненавижу. Ты разрушила семью моего сына. Обманывала его жену — хорошую, порядочную женщину. Путалась с женатым мужиком, как последняя…
— Валентина Егоровна! — Марина вскочила.
— Сядь. — Голос свекрови был твёрдым. — Не закончила.
Марина села.
— Я тебя ненавижу, — повторила Валентина Егоровна, глядя на Соню. — Но. Ты носишь моего внука. Единственного. Другого не будет — ни от Марины, ни от кого ещё. Костя умер. Ты — живая. И Серёжа — живой.
Соня подняла глаза. По щекам текли слёзы.
— Что вы хотите сказать?
— Что от внука не отказываюсь. Что бы ни сделала его мать.
Марина смотрела на свекровь и не узнавала её. Эта женщина — сдержанная, правильная всю жизнь, никогда не показывавшая чувств — сидела и плакала. Тихо, беззвучно, только слёзы катились по морщинистым щекам.
— Серёженька, — прошептала она. — Мой Серёженька.
И Марина вдруг поняла: для Валентины Егоровны этот ребёнок — не напоминание о предательстве сына. Это продолжение. Последний осколок Кости, оставшийся в этом мире.
Соня встала. Медленно, неуклюже — мешал живот. Подошла к свекрови.
— Хотите потрогать?
Валентина Егоровна посмотрела на неё растерянно, недоверчиво.
— Можно?
— Да.
Соня взяла её руку и положила себе на живот. Несколько секунд ничего не происходило. А потом Валентина Егоровна ахнула.
— Толкается…
— Он активный. Особенно по вечерам.
— Толкается, — повторила свекровь. — Живой. Настоящий.
Марина отвернулась к окну. За стеклом темнело — на город опускался майский вечер. Ещё месяц назад она была женой. Ещё неделю назад — одинокой вдовой. А теперь у неё в квартире сидят две женщины, связанные с ней мёртвым мужчиной, и трогают живот, в котором растёт его сын.
Абсурд. Полный, законченный абсурд.
Но почему-то не больно. Или уже не так больно.
— Поставлю чай, — сказала она. — Борщ потом разогреем.
Никто не ответил. Свекровь и Соня сидели рядом — рука на животе, на щеках слёзы. Две женщины, которые должны были ненавидеть друг друга. Две женщины, которых связал один мужчина.
Марина поставила чайник и подумала: может, так и выглядит прощение. Не красивые слова и не торжественные жесты. Просто рука на животе. Просто слёзы. Просто живой ребёнок, который толкается изнутри.
Просто жизнь, которая продолжается.
