Пельмени в морозилке слиплись в один ком — так и не разобрались, пока не попали в кипяток. Гена смотрел, как они разваливаются в мутной воде, и думал, что надо было подождать подольше. Или поставить другую температуру. Или вообще сварить что-нибудь нормальное.
На плите было написано: «после приготовления дайте постоять 2–3 минуты». Он не давал.
Тридцать шесть лет. Пельмени из морозилки.
На следующий день Геннадий зашёл в ювелирный отдел торгового центра — тот, что по дороге с работы. Постоял у витрины минут пять. Взял самое простое — серебряное, тонкое, с маленьким прозрачным камешком. Дорого не было смысла: он ещё даже не думал, что она скажет. Хотя — скажет «да», это было очевидно.
Девушка на кассе упаковала кольцо в серебристую коробочку. Гена убрал коробочку в карман куртки. Вышел. Сел в машину.
Решено.
Валя.
Она подходила по всем статьям: тридцать пять лет, не истеричка, умеет готовить, не жалуется — во всяком случае, при нём. Квартира двухкомнатная, своя. Четыре года уже встречаются, так или иначе. Пора.
Было у Гены в жизни два постоянных дня, которые он особенно ценил: вторник и пятница.
По вторникам и пятницам он ездил к Вале.
Валентина жила в пятиэтажке на Советской — две комнаты, балкон, заставленный горшками с геранью, и прихожая, где линолеум у порога был выбит так, что торчал зазубренный уголок, об который Геннадий каждый раз спотыкался. Спотыкался уже года два. Потом перестал замечать.
Валя работала в архиве при городском управлении — перебирала документы, оформляла описи, пила чай с сотрудницами. Скучная работа, говорила сама. Зато стабильная. Дома она была другая: шустрая, хозяйственная. Когда Гена приходил, на кухне уже было тепло и на сковородке что-то шипело под крышкой.
Раза три он привозил к ней рубашки. Без слов — просто ставил пакет в прихожей. Валя без слов же и брала, и через неделю рубашки возвращались выстиранными и сложенными. Однажды привёз куртку с оторванной пуговицей. Куртку тоже починили.
По средам и субботам Гена ездил к Катьке.
Катерина снимала комнату в частном доме на краю города. Хозяйка — пожилая тихая женщина — пускала её уже третий год. Катька работала мастером в парикмахерской: красила, стригла, делала что-то там с бровями. Дома у неё было немного беспорядочно — на подоконнике стояли два флакона краски с засохшими колпачками, на спинке стула висели шарф и какая-то сумка непонятно чья. Катька не готовила. Они заказывали доставку или шли куда-нибудь. Она много смеялась, рассказывала истории про клиентов — всегда смешные, Гена слушал с удовольствием.
Воскресенье — выходной. Чинил что-нибудь дома, смотрел футбол, иногда звонил матери в Энгельс.
В общем, всё складывалось нормально.
***
Во вторник вечером Гена позвонил в домофон. Валя ответила сразу.
На кухне было тепло — гречка в старой алюминиевой кастрюле уже доходила, под крышкой на сковородке шипели котлеты. Гена снял куртку, повесил в прихожей, чуть не споткнулся об угол линолеума — поймал равновесие, прошёл на кухню.
— Садись, сейчас накладу, — сказала Валя, не оборачиваясь.
Он сел. Она поставила перед ним тарелку: гречка горкой, котлета сбоку, огурец нарезан.
— Слушай, — начал Гена.
— Ешь сначала.
— Нет, ты послушай.
Валя обернулась. Посмотрела на него.
— Ну?
Геннадий вытащил из кармана серебристую коробочку и положил на стол рядом с её локтем.
Она посмотрела на коробочку. Потом на него. Открыла. Закрыла.
— Гена.
— Я серьёзно, — сказал он. — Давно пора. Нам обоим уже — ну, сама понимаешь.
— Понимаю, — согласилась Валя. — Только нет.
Он не сразу понял.
— Нет?
— Нет.
Геннадий откинулся на спинку стула. В голове что-то не сходилось. Он смотрел на её ровное, спокойное лицо и пытался найти там растерянность, или смущение, или что угодно, что объясняло бы это «нет» как временное, как оговорку.
Ничего не нашёл.
— Почему?
Валя не торопилась. Взяла себе чашку, налила из заварника.
— Потому что ты приходишь сюда по вторникам и пятницам, — сказала она. — Ешь, иногда остаёшься. Три раза привозил стирку. Один раз куртку с пуговицей. Ни разу не спросил, нужна ли мне помощь с чем-нибудь.
— Ты же не просила.
— Нет. Не просила.
Он помолчал.
— Ну и что?
Валя поставила чашку.
— Жена — это не бесплатная столовая с прачечной, Гена. Это человек. А ты меня как человека — ну, не очень-то и видишь.
Гена взял вилку. Положил обратно.
— Вот как. Значит, четыре года — и всё это…
— Четыре года я видела то, что было. Не обманывалась.
— И всё равно…
— И всё равно, — согласилась она просто. — Мне с тобой было хорошо. Просто — не так, как надо для семьи.
Он встал. Взял коробочку со стола. Подумал секунду — убрал в карман. Не оставлять же.
— Ну и ладно, — сказал Геннадий.
— Поешь хоть, — сказала Валя.
— Не хочу.
Она кивнула и не стала удерживать.
В прихожей он натянул куртку, зацепил пяткой угол линолеума — на этот раз споткнулся по-настоящему, схватился за косяк. За спиной на кухне тихо звякнула ложка о тарелку. Валя ела свою гречку.
Гена вышел.
***
На улице было уже совсем темно. Он посидел в машине минут десять — смотрел на фонарь напротив подъезда.
Дома ждала пустая квартира. И пельменей в морозилке не осталось.
Телефон лежал на пассажирском сиденье. Гена взял его, нашёл Катькин номер.
— Привет, — сказал он, когда она ответила. — Ты дома?
— Ну, дома. А что?
— Можно заеду?
Короткая пауза.
— Гена, у меня среда завтра. Сегодня же вторник.
— Я знаю. Просто так.
Ещё пауза — чуть длиннее.
— Ну, приезжай, — сказала Катька. — Только я не готовила, предупреждаю.
***
Дверь в дом хозяйки была открыта — так всегда, она поздно запирала. Геннадий прошёл через тёмные сени, постучался к Катьке.
— Открыто!
Он вошёл. Катька сидела на кровати, поджав ноги, и красила ногти — бирюзовый лак, непривычный. На подоконнике горел торшер, из телефона негромко что-то играло.
— Привет, — сказала она, не отрывая взгляда от пальцев.
— Привет.
Геннадий разулся, прошёл, сел на стул. Правая рука лежала на колене рядом с карманом куртки. Коробочка была там — он чувствовал через ткань твёрдый уголок картона.
Они помолчали.
— Случилось что-то? — спросила Катька.
— Нет. Так просто.
Она подула на пальцы, посмотрела на свет торшера.
— Вот, — сказала, — бирюзовый взяла. Давно хотела. Всё руки не доходили, а тут на распродаже был.
— Ага, — сказал Гена.
— Странный цвет, наверное?
— Нормальный.
Помолчали ещё. Катька убрала лак на подоконник, взяла телефон — долистать что-то. Включила следующий трек.
Геннадий смотрел на неё. На кудрявый затылок. На сумку на спинке стула — чужую, с каким-то незнакомым брелоком. Думал: сколько раз он тут был? Не по вечерам считать — вообще. За три года. И сумка каждый раз разная, и трек каждый раз другой, а он ни разу не спросил, что она слушает.
— Кать, — сказал он.
— Угу.
— Ты как вообще?
Она оторвалась от телефона. Посмотрела на него — удивлённо, но без подозрения.
— В смысле?
— Ну, вообще. Нормально всё?
Катька чуть помедлила.
— Да, нормально. Клиентка одна достала на этой неделе — три раза перекрашивала, всё не то. Но это ладно, привычно. А так — нормально.
— А три недели летом — ты болела тогда?
Она удивилась сильнее.
— Ты откуда знаешь?
— Хозяйка сказала как-то, — соврал Гена.
— А, ну да. Бронхит был дурацкий. Но прошло.
Она вернулась к телефону. Гена сидел и смотрел в торшер. В кармане была коробочка. Он уже знал, что не достанет её — понял это ещё когда Катька сказала «откуда знаешь» и удивилась. Три года. Три года — и она удивилась.
Посидел ещё немного, встал.
— Поеду я.
— Давай. Осторожно там.
— Ага.
Он сидел в машине перед своим домом на Строительной и не торопился заходить. Фонарь во дворе мигал через раз — давно уже, коммунальщики всё никак не приезжали.
Коробочку он вытащил из кармана и положил на приборную панель. Серебристый картон поймал отблеск фонаря.
Телефон лежал рядом. Гена взял его, нашёл «Мама» — она жила в Энгельсе, звонила сама раз в неделю, по воскресеньям, и всегда спрашивала одно и то же.
Он набрал номер.
— Ген? — удивилась она. — Случилось что?
— Ничего. Просто так.
— Ну, слава богу. Ел сегодня?
Геннадий смотрел на коробочку на приборной панели.
— Нет ещё.
— Как нет? Уже десять вечера!
— Не успел.
— Господи, — вздохнула мать. — Сделай хоть яичницу. Яйца-то есть?
Он не помнил, есть ли у него яйца.
— Есть, наверное.
— «Наверное»! Иди, проверь. И позвони завтра, ладно? Расскажешь, как там у тебя.
— Хорошо.
— Ну, давай. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, ма.
Он убрал телефон. Взял коробочку, сунул обратно в карман. Вышел из машины.
Во дворе тихо — только фонарь мигает да с крыши капает на козырёк подъезда. Геннадий набрал код на домофоне, потянул дверь.
Яйца — есть или нет, надо проверить.
