Всю следующую неделю я ждала звонка. Ждала, что Максим позвонит, попытается как-то сгладить углы, перевести выходку жены в шутку или хотя бы извиниться за испорченный выходной. Но телефон молчал.
Обычная жизнь брала своё. В садике началась пора осенних простуд, дети капризничали, половина группы ходила с соплями. Я приходила домой, снимала гудящие от усталости туфли и подолгу сидела в тишине на кухне, глядя, как за окном сгущаются ранние октябрьские сумерки. Мои старые жестяные банки из-под чая так и стояли на полке. Никто их больше не трогал. Мой дом снова принадлежал только мне.
Максим объявился в среду вечером. Позвонил, когда я как раз проверяла квитанции за коммуналку. Голос у него был неуверенный, с теми самыми заискивающими нотками, которые появлялись у него в детстве, когда он приносил в дневнике двойку по физике.
— Мам, привет. Ты не спишь?
— В половине девятого я еще не сплю, Максим. Что-то случилось?
— Да нет, всё нормально. Слушай, мы тут с Оксаной подумали… Нам надо поговорить. Серьезно. Можно мы завтра заедем после работы?
Я отложила ручку.
— Заезжайте. Только без строительных пакетов и пластиковых коробок. У меня всё расставлено так, как мне удобно.
— Да помним мы, мам, — он тяжело вздохнул. — Завтра в семь будем.
Весь следующий день на работе я чувствовала глухое раздражение. Я не любила эти «серьезные разговоры». В моем возрасте от них не ждешь ничего хорошего. После смены зашла в супермаркет у дома. Купила куриные бедра, десяток яиц, пакет молока и свежий бородинский хлеб. На кассе отдала шестьсот восемьдесят рублей и машинально отметила, что молоко снова подорожало.
Дома я быстро приготовила ужин — запекла курицу с картошкой, нарезала простой салат из огурцов и помидоров. Ровно в семь в прихожей звякнул звонок.
Они зашли в квартиру. Оксана выглядела притихшей, глаза опущены, на губах дежурная, немного виноватая улыбка. В руках она держала картонную коробку из дорогой кондитерской. Максим топтался на коврике, стряхивая капли дождя с зонта.
— Добрый вечер, Людмила Ивановна, — тихо сказала невестка, протягивая коробку. — Это вам. Торт фисташковый, без сахара. Мы хотели… в общем, мир?
Я посмотрела на торт, потом на Оксану.
— Раздевайтесь. Мойте руки.
Мы сели за кухонный стол. Фисташковый торт оказался на вкус как сладковатая замазка, но я съела кусок из вежливости. Максим ел курицу, не поднимая глаз. Оксана пила пустой чай. Напряжение висело в воздухе плотным серым облаком.
— Мам, — наконец начал Максим, отодвигая пустую тарелку. — Мы тут решили квартирный вопрос свой немного продвинуть.
Я молча смотрела на сына, ожидая продолжения.
— В общем, мы нашли отличную двушку в строящемся доме. Район хороший, планировка удобная. Застройщик надежный. Сдают уже весной. Мы нашу студию выставили на продажу неделю назад, и, представляешь, сразу нашелся покупатель с наличкой. Сделка уже в эту пятницу.
— Поздравляю, — ровным тоном ответила я. — Хорошее дело. Двухкомнатная квартира лучше студии.
— Да, но есть один нюанс, — Максим замялся, почесал переносицу. — Покупатель просит освободить студию за три дня. Ему срочно надо заехать. А наш новый дом сдадут только в марте. В лучшем случае — в феврале.
Оксана подалась вперед, сложив руки перед собой.
— Людмила Ивановна, — голос её звучал елейно, ни следа от той дерзкой девицы, что командовала здесь три недели назад. — Снимать квартиру на эти полгода — это просто выбрасывать деньги на ветер. Аренда сейчас сумасшедшая. Если мы будем платить чужому дяде, нам не хватит на ремонт в новой квартире. Там же черновая отделка.
— И что вы предлагаете? — спросила я, хотя уже прекрасно знала ответ.
— Мам, пусти нас пожить, а? — Максим умоляюще посмотрел на меня. — Всего на полгода. У тебя же двухкомнатная квартира. Твоя спальня останется твоей, а мы в гостиной на диване перебьемся. Мы мешать не будем, клянусь. Продукты будем сами покупать, коммуналку я полностью на себя возьму.
Я откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. По стеклу стекали тяжелые капли дождя.
Впустить их в свой дом. В свою устоявшуюся, размеренную жизнь, где я привыкла ходить в старом халате, смотреть по вечерам новости и засыпать в абсолютной тишине. Впустить сюда Оксану, которая физически не переносит чужих правил.
— Полгода, Максим, это большой срок, — медленно произнесла я. — А два поколения на одной кухне — это всегда испытание. Особенно учитывая наш последний разговор с твоей женой.
— Я всё поняла, Людмила Ивановна, — горячо заговорила невестка. — Честное слово. Я ваши вещи пальцем не трону. Мы будем как мышки. Утром на работу, вечером с работы. Я же понимаю, что мы к вам просимся, а не вы к нам.
Я посмотрела на сына. Он сидел поникший, ссутулившийся. Мой ребенок. Конечно, я не могла выставить его на улицу платить бешеные деньги за съем. Какая мать откажет сыну в такой ситуации?
— Хорошо, — сказала я. — Переезжайте. Но у меня есть условия. Жёсткие условия, Оксана, и я прошу выслушать их внимательно.
— Да, конечно.
— Первое. Мои вещи остаются на своих местах. Вы ничего не выбрасываете, не переставляете и не «оптимизируете». Гостиная в вашем распоряжении, но шкафы там заняты, я освобожу вам две полки. Остальное будете хранить в коробках. Второе. Я работаю с маленькими детьми, у меня тяжелые смены. После девяти вечера в квартире должна быть тишина. Никаких стиральных машин на ночь, никаких громких телевизоров. Третье. Кухня общая, готовим каждый сам себе, но посуду за собой моем сразу. Меня эти правила устраивают. Если они устраивают вас — в субботу жду с вещами. Если нет — ищите съемную квартиру.
— Нас всё устраивает! — выпалил Максим, заметно выдохнув. — Мам, спасибо тебе огромное. Ты нас просто спасаешь.
В субботу утром они приехали на заказанной «Газели». Вещей оказалось гораздо больше, чем я предполагала. В прихожую втащили четыре огромных клетчатых баула, штук восемь картонных коробок, какие-то пакеты, сушилку для белья, микроволновку, гладильную доску.
Моя просторная прихожая моментально превратилась в склад. Я молча наблюдала, как грузчики заносят коробки в гостиную. Старый чешский диван пришлось отодвинуть от стены, чтобы освободить место. Мой идеальный порядок рухнул за полтора часа.
Первая неделя прошла в состоянии настороженного перемирия. Они действительно старались вести себя тихо. Оксана приходила с работы, запиралась в гостиной, потом быстро готовила себе на кухне какую-то куриную грудку на пару и снова исчезала. Максим задерживался на стройке, приезжал поздно, молча ужинал и ложился спать.
Но быт — это вода, она всегда найдет щелочь. И постепенно мелочи начали просачиваться наружу.
Началось с ванной. В понедельник утром я зашла умыться перед работой и не узнала полку над раковиной. Мой шампунь и кусок мыла в мыльнице сиротливо жались на самом краю. Всё остальное пространство было заставлено бесконечными яркими флаконами: скрабы, маски, пенки, гели, кондиционеры, тоники. Рядом с моей старой зубной щеткой в стаканчике стояли две навороченные электрические, а на крючке висела огромная мочалка из какой-то жесткой сетки.
Я молча сдвинула флаконы Оксаны в одну кучу, освободив себе ровно половину полки. Вечером флаконы снова заняли всю территорию. Я снова их сдвинула. Эта немая война за полку в ванной продолжалась четыре дня, пока я не собрала всю косметику невестки в пластиковый таз и не поставила его на стиральную машину.
Потом начались проблемы со стиркой. Оксана имела привычку забрасывать в барабан двое своих спортивных штанов и одну футболку, включая долгую стирку на два часа. Машинка у меня старая, шумит при отжиме сильно. Когда это произошло в десятом часу вечера, я просто вышла в коридор и нажала кнопку выключения на панели машинки.
Оксана выскочила из гостиной.
— Людмила Ивановна, вы зачем выключили? У меня там форма для зала крутится, мне завтра утром она нужна!
— Оксана, мы договаривались. После девяти вечера в доме тишина. Машинка гудит так, что у меня стена в спальне вибрирует. Хочешь стирать — стирай днем или в выходные.
— Но я работаю до семи! — возмутилась она. — Когда мне стирать?
— Это не моя проблема, — ответила я, глядя ей в глаза. — Правила были озвучены «на берегу».
Она поджала губы, резко развернулась и ушла в комнату. Машинку она больше по вечерам не включала, но со мной стала общаться исключительно ледяным тоном, процеживая «здрасьте» сквозь зубы.
К концу первого месяца я начала ловить себя на мысли, что мне не хочется идти домой. В садике я уставала физически, но дома теперь уставала морально. Прихожая по-прежнему была завалена их неразобранными коробками — им просто некуда было их девать. На кухне постоянно пахло каким-то вареным сельдереем и специфическими специями, которые Оксана добавляла в свою диетическую еду. Максим ходил между нами с виноватым лицом, стараясь ни во что не вмешиваться.
Я видела, что Оксану раздражает моя квартира. Она морщилась, проходя по шерстяному ковру в коридоре. Она с демонстративным вздохом отодвигала тяжелые льняные шторы на кухне, чтобы открыть форточку. Её минимализм задыхался в моем советском уюте. Но она терпела, скрипя зубами, потому что бесплатное жилье было весомым аргументом.
Срыв произошел в середине ноября.
У нас в садике была проверка из департамента образования. Три дня мы вылизывали группу, перебирали методички, заполняли бесконечные журналы. Я спала по пять часов, нервы были натянуты как струна. В среду, после того как комиссия наконец уехала, отписав нам несколько мелких замечаний, я отпросилась у заведующей на два часа пораньше. У меня гудели ноги, раскалывалась голова, и единственным моим желанием было дойти до кровати, лечь и лежать, глядя в потолок.
Я поднялась на свой третий этаж, повернула ключ в замке. В квартире было тихо. Обуви Оксаны на коврике не было — значит, она еще на работе. Максим тоже должен был вернуться не раньше восьми.
Я разулась, повесила пальто и машинально заглянула в гостиную.
Сначала я не поняла, что именно изменилось. Комната показалась мне какой-то странно светлой и гулкой. Я сделала шаг внутрь.
На окне не было моих тяжелых бархатных портьер темно-вишневого цвета. Вместо них висел дешевый белый тюль из строительного магазина, пропускающий серый уличный свет.
Но это было не всё. Я опустила глаза.
Пол был голым. Мой персидский ковер — настоящий, шерстяной, который мы с мужем привезли из долгой поездки по распределению еще в девяностых, исчез. Огромный квадрат старого, но добротного паркета зиял пустотой, отражая свет люстры. Коробки Максима и Оксаны были сдвинуты в угол, а диван стоял прямо на голых досках.
Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как внутри поднимается холодная, тяжелая ярость. Это не было раздражением из-за невымытой чашки. Это было ощущение наглого, бесцеремонного вторжения на мою территорию. Ковер нельзя было просто «случайно» убрать. Его нужно было сворачивать, выносить.
Я подошла к шкафу. Открыла дверцы. На тех полках, где раньше лежали мои запасные пледы и комплекты гостевого постельного белья, теперь стопками лежали свитера и джинсы Оксаны. Мои вещи исчезли.
Я не стала звонить им на работу. Я пошла на кухню, налила себе стакан холодной воды, выпила его мелкими глотками и села на табурет ждать. Усталость как рукой сняло.
В семь часов хлопнула входная дверь. Зазвучали голоса — они пришли вместе.
— Фух, ну и холодина на улице, — донесся голос Оксаны. Зашуршали пакеты из супермаркета. — Завтра надо будет зимние куртки доставать.
Я вышла из кухни и встала в проеме коридора.
Оксана стягивала ботинки, Максим вешал куртку. Увидев меня, сын осекся на полуслове. Невестка подняла голову.
— Ой, Людмила Ивановна, вы уже дома? А мы думали, вы позже будете.
Я смотрела на неё, не моргая.
— Где ковер? — спросила я. Голос прозвучал глухо, без единой эмоции.
Оксана чуть заметно напряглась, но тут же нацепила на лицо беспечную улыбку.
— А, вы про гостиную? Людмила Ивановна, я вам давно хотела сказать, но всё случая не было. У меня на этот старый ворс страшная аллергия началась. Я по утрам просыпаюсь — нос заложен, чихаю. Мы же тут спим. Этот ковер — пылесборник жуткий, там клещи. И шторы эти ваши бархатные — тоже. Дышать же нечем в комнате. Тяжесть такая. Я всё собрала и в химчистку сдала. Ребята приехали, скрутили, забрали. А шторы я пока в пакет сложила, на балкон вынесла. Я вам тюль повесила, смотрите, как свежо стало! Пространство появилось!
Она говорила это таким тоном, будто сделала мне одолжение. Будто я должна была сейчас всплеснуть руками и сказать: «Какая ты молодец, деточка, спасибо тебе».
Я перевела взгляд на сына.
— Максим. Ты был при этом? Ты видел, как из дома выносят мои вещи?
Сын покраснел. Он переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть руки.
— Мам, ну правда… Оксане плохо было. Она таблетки глотала всю неделю. Ковер старый, пыли много. Мы же его почистить отдали, не выбросили. Чего ты так реагируешь?
— Где пледы из шкафа? — задала я следующий вопрос.
Оксана вздохнула, показывая всем своим видом, как ей тяжело общаться с непонятливым пожилым человеком.
— На балконе, в мешках. Людмила Ивановна, ну нам же вещи свои складывать куда-то надо было! У вас там старье лежало, которым вы пять лет не пользовались. Я аккуратно упаковала. Полки протерла. Теперь там порядок.
Я смотрела на эту молодую женщину, которая стояла в моей прихожей в своем модном пальто, уверенная в своей непогрешимости. Она искренне считала, что имеет право распоряжаться моей жизнью просто потому, что она считает свои стандарты правильными. Аллергия. Клещи. Пространство.
— Выслушай меня, Оксана, — сказала я, чеканя слова. Я не повышала голос, но в коридоре стало очень тихо. — Это мой ковер. Это мои шторы. Это мои шкафы. Я пустила вас сюда пожить из милости, потому что Максим — мой сын. Я озвучила правила. Ты кивала головой и обещала их соблюдать.
— Но здоровье важнее правил! — попыталась перебить она, повышая голос. — Я не могу дышать пылью! Мы тут живем!
— Ты здесь не живешь, — отрезала я. — Ты здесь ночуешь из милости. Если у тебя аллергия на мой дом — ты собираешь свои вещи и идешь туда, где тебе дышится легко. Снимаешь квартиру со стерильными белыми стенами и дышишь. В моем доме всё будет лежать там, где я положила.
— Мам, ну ты перегибаешь! — вмешался Максим, делая шаг ко мне. — Это же просто ковер! Оксане правда было плохо! Зачем из-за куска шерсти устраивать скандал? Мы же за чистку сами заплатили!
— Потому что это мой кусок шерсти, Максим. И это мой дом. Завтра утром, — я посмотрела прямо на невестку, — ты звонишь в химчистку. До вечера ковер должен лежать на своем месте. Шторы ты достанешь с балкона и повесишь обратно. Мои вещи вернешь на полки. Свои свитера сложишь обратно в свои клетчатые баулы.
Оксана вспыхнула. Лицо её пошло красными пятнами, глаза зло сузились.
— Да вы… вы просто издеваетесь! — закричала она. — Вы специально это делаете! Вы хотите, чтобы я тут задохнулась в вашей затхлой квартире! Я беременна, понятно вам?! Нам с Максимом вчера тест показал! Мне нельзя дышать этой грязью, нельзя нервничать! А вы из-за старой тряпки на полу готовы родного внука травить!
Она выкрикнула это и победно посмотрела на меня. Беременность. Главный козырь, брошенный на стол. Она ждала, что сейчас я отступлю, испугаюсь, начну извиняться. Максим стоял рядом, бледный, явно не ожидавший, что жена выдаст эту новость вот так, в коридорном скандале.
Я посмотрела на её торжествующее злое лицо. На Максима, который прятал глаза.
— Поздравляю, — сказала я ровно. — Это прекрасная новость. Тем более вам нужно заботиться о здоровье. Значит, завтра ковер возвращается на место, а в выходные вы собираете свои коробки и переезжаете на съемную квартиру. Беременной женщине вредно жить в таких тяжелых условиях. Даю вам три дня на сборы.
Оксана открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Максим ошарашенно смотрел на меня, не веря своим ушам. А я просто повернулась и пошла на кухню. Разговор был окончен.
Конец второй части этой истории…
