Фармацевт Нина аккуратно укладывала в пакет блистеры и картонные коробочки. За тринадцать лет брака Полина стала в этой аптеке на углу проспекта кем-то вроде привилегированного клиента. Она знала, по каким дням привозят нужные гепатопротекторы, умела с закрытыми глазами отличать хорошие тонометры от тех, что стабильно прибавляют десять единиц, и помнила наизусть инструкции к препаратам, названия которых обычные люди читали по слогам.
— Вам как обычно? — тихо спросила Нина, сканируя штрихкоды. — Венотоники, омепразол и витамины?
— Да, Ниночка. И еще дайте, пожалуйста, что-нибудь от простуды. Посильнее. В порошках, пакетика четыре.
Полина сглотнула, и горло отозвалось жесткой, колючей болью. В аптеке было тепло, гудела тепловая завеса над дверью, но Полину мелко знобило. Ломота в суставах началась еще в обед, во время квартального отчета, а сейчас, к семи вечера, стала почти невыносимой. Хотелось одного: дойти до дома, стянуть рабочую одежду, выпить горячего чая с лимоном и провалиться в тяжелый, темный сон.
— Заболеваете? — сочувственно покачала головой Нина. — Эпидемия сейчас ходит нехорошая, вирус злой. Вы бы отлежались пару дней. Возьмите больничный.
— Отлежишься тут, — устало усмехнулась Полина.
Она расплатилась, подхватила пакет и вышла на улицу.
Февральский вечер встретил ее влажным, пронизывающим ветром. Под ногами чавкала серая снеговая каша. Полина подняла воротник пуховика и пошла к остановке. Дышать морозным воздухом было больно, каждый вдох царапал трахею.
Пока она ждала автобус, мысли привычно переключились на Антона.
Ее муж не был монстром или домашним тираном в классическом понимании. Если бы кто-то тринадцать лет назад сказал Полине, во что превратится их брак, она бы рассмеялась этому человеку в лицо. Тот, прежний Антон, собирал потрясающие модели парусников, работал инженером-проектировщиком, носил ее на руках в прямом смысле слова и каждые выходные тащил в какие-то невероятные походы по карельским лесам.
Полина до сих пор помнила запах костра, впитавшийся в его штормовку, и то чувство абсолютной, железобетонной защищенности рядом с ним.
Слом произошел незаметно, примерно на третий год их жизни. Сначала закрылось бюро, где работал Антон. Он тяжело переживал увольнение, пролежал месяц на диване, а потом у него случился первый приступ «непонятной тахикардии». Полина тогда жутко перепугалась. Она вызывала врачей, водила его по платным клиникам. Врачи разводили руками: здоров.
Но Антон не верил. Он начал искать у себя болезни с пугающей методичностью. Гастрит, который он лечил с грандиозным размахом, требуя паровых котлет и протертых супов. Потом гастрит трансформировался в подозрение на язву, подозрение на язву сменилось паникой по поводу сосудов, а сосуды уступили место загадочным «блуждающим болям».
Антон перестал искать работу. Официальная версия для родственников звучала солидно: «восстанавливает здоровье после эмоционального выгорания». Неофициально же он просто целыми днями лежал дома, читал медицинские форумы и измерял давление.
А Полина… Полина втянулась. В этом была ее собственная, горькая правда, в которой она боялась признаться даже себе. Антон умел быть невероятно благодарным, когда ему это было выгодно. После очередного приступа, когда она сидела рядом, гладила его по голове и подавала воду, он целовал ее запястья и шептал: «Что бы я без тебя делал, Полечка? Ты мой единственный якорь. Никто меня так не понимает. Врачи отмахиваются, а ты — спасаешь».
И она спасала. Ей нравилось быть нужной, незаменимой, всесильной. Ради этого пьянящего чувства собственной значимости она тянула на себе ипотеку, быт и взрослого мужчину.
Автобус подошел полупустым. Полина села у замерзшего окна и прикрыла глаза. Озноб усиливался.
***
Квартира встретила ее привычным, въевшимся в обои запахом аптеки. Смесь валерианы, каких-то травяных сборов и камфоры.
Полина стянула сапоги, стараясь не шуметь. Ноги гудели.
— Поля, это ты? — раздался из гостиной слабый, страдальческий голос.
— Я, Тош.
Она прошла в комнату, даже не сняв пальто, просто чтобы сразу отдать ему лекарства. Антон лежал на диване, укрытый пледом в шотландскую клетку. На журнальном столике рядом с ним громоздилась батарея баночек, лежал электронный тонометр и стояла наполовину выпитая чашка остывшего ромашкового отвара. В комнате работал увлажнитель воздуха, выплевывая струйку холодного пара.
— Ты поздно, — с тихим упреком произнес он, поворачивая к ней голову. Лицо у него было страдальческим, брови домиком. — У меня в четыре часа был приступ. Сердце колотилось так, что я думал — всё. Звонил тебе, а ты трубку не берешь.
— У нас было квартальное совещание у директора, Тош. Я не могла ответить. Я же писала тебе сообщение.
— Сообщение… — он горько усмехнулся и поправил плед ослабевшей рукой. — Человек тут, может быть, с инфарктом борется, а жена ему короткие отписки шлет. Я лежал здесь один, Поля. Совершенно один. У меня немели пальцы.
Полина прислонилась плечом к косяку. Дверной проем слегка покачивался.
— Ты мерил давление? — привычно спросила она.
— Мерил. Сто тридцать пять на восемьдесят пять. Для моего возраста это предкризисное состояние. Сосуды не справляются. Я читал, что при таком скачке может лопнуть капилляр в глазу. Я так испугался, Полечка. Думал, больше не увижу тебя.
Сто тридцать пять на восемьдесят пять. Норма.
— Я купила твои таблетки, — Полина положила пакет на край стола. — Антон, послушай… Мне очень плохо. Кажется, я подхватила грипп. Горло режет, и знобит страшно. Я сейчас заварю терафлю и лягу. Давай ужин ты себе сам погреешь? Там в холодильнике плов со вчерашнего остался.
Антон наконец-то перевел взгляд на жену. Его брови сошлись на переносице. Взгляд из страдальческого стал недовольным.
— Плов? Поля, ты издеваешься? Мне с моей печенью — жирный плов из свинины?
— Он из курицы. И масла там минимум. Я специально готовила постный.
— Все равно. От риса у меня тяжесть. Я думал, ты придешь и сваришь мне легкий овощной суп-пюре. Брокколи же есть в морозилке? И потом… — он вдруг отстранился, вжимаясь в спинку дивана. — Как ты могла заболеть? Ты же знаешь, что у меня ослаблен иммунитет! Я только-только начал восстанавливать микрофлору, а ты приносишь в дом заразу!
Он натянул плед до самого подбородка, словно защищаясь от бацилл.
— Я не специально, — тихо сказала она. — Я просто устала и замерзла. Пожалуйста, Тош. Один вечер. Просто погрей себе еду сам.
Она не стала дожидаться ответа. Развернулась и пошла в спальню. Сил раздеваться почти не было. Она стянула джинсы, надела старую растянутую футболку, завернулась в теплое одеяло и свернулась калачиком. Дрожь колотила так, что зубы стучали. Голова раскалывалась.
Ей казалось, что она задремала, но, видимо, прошло не больше десяти минут, когда дверь в спальню скрипнула.
— Поля.
Она промолчала, надеясь, что он решит, будто она спит, и уйдет.
— Полина!
Голос Антона звучал громко и напряженно. Он стоял в дверях, держась рукой за левую половину груди. Лицо его было бледным, рот приоткрыт.
— Что? — она с трудом открыла глаза. Комната плыла.
— Мне плохо, — прохрипел он, опираясь о дверной косяк. — Очень плохо. В груди… как кол вбили. Отдает в лопатку. Дышать не могу.
Полина села на кровати.
Сколько раз она вызывала скорую за эти годы? Раз двадцать? И каждый раз это заканчивалось диагнозом «вегетососудистая дистония», легким уколом седативного и долгими разговорами о том, как важно избегать стрессов. Раньше она паниковала вместе с ним. Но сейчас, сквозь пелену собственного жара, она вдруг увидела ситуацию пугающе ясно.
Ей стало плохо. Ей потребовалась забота. И Антон, почувствовав, что фокус внимания сместился с его персоны, мгновенно выдал самый тяжелый, самый неоспоримый симптом из своего арсенала, чтобы вернуть контроль.
— Выпей нитроглицерин, — медленно сказала она. — Он в аптечке, на кухне.
— Не помогает! — Антон застонал и тяжело осел на пуфик возле шкафа. — Я выпил. Ничего не меняется. Поля, вызывай скорую. Это точно инфаркт. Острая боль при вдохе, левая сторона… Я умираю, Поля!
Он схватился за сердце и начал тяжело, с присвистом дышать.
Полина смотрела на мужа. На его здоровый цвет лица, на отсутствие холодного пота, на то, как театрально, заученно он держится за грудь.
Она молча дотянулась до тумбочки, взяла телефон и набрала номер скорой.
***
Бригада приехала через двадцать пять минут.
В квартиру вошли двое: молодой, замученный фельдшер с оранжевым чемоданчиком и женщина-врач постарше, с суровым, непроницаемым лицом человека, отработавшего сутки.
Антон к этому времени переместился обратно на диван в гостиной. Он лежал с закрытыми глазами, периодически постанывая.
— Что случилось? — деловито спросила врач, ставя чемоданчик на стул. По комнате тут же поплыл резкий медицинский запах спирта и резины.
— Сердце… — слабо прошептал Антон. — Разрывается. Отдает в спину и в левую руку. Дышать больно. Микроинфаркт, наверное. У меня дедушка от инфаркта умер, наследственность плохая. Вы спасете меня, доктор?
— Разберемся с вашей наследственностью, — врач достала стетоскоп. — Раздевайтесь по пояс. Слава, снимай кардиограмму.
Молодой фельдшер подошел к Антону, прикрепил присоски с проводами к его груди, рукам и лодыжкам. Аппарат тихо зажужжал, выдавая длинную розовую бумажную ленту.
Полина стояла в дверях гостиной, прислонившись к стене. Ее трясло от озноба. Она обхватила себя руками, чувствуя, как футболка прилипает к влажной от лихорадки спине.
Врач взяла ленту ЭКГ. Внимательно просмотрела ее от начала до конца, прищурившись. Потом перевела взгляд на Антона.
— Ритм синусовый. Частота сердечных сокращений — семьдесят два удара в минуту. Патологий нет. Инфаркта у вас нет, мужчина. Кардиограмма абсолютно здоровая.
Антон открыл глаза. На его лице отразилось искреннее, глубокое разочарование, смешанное с возмущением.
— Как нет? А почему тогда так болит? Вы, наверное, аппарат плохо настроили. Или контакты отошли. У меня же стреляет! Вы не понимаете, какая это боль!
Врач тяжело вздохнула. Она подошла к дивану и с силой надавила пальцами Антону между ребер с левой стороны.
— Ай! — взвизгнул он, резко дернувшись в сторону. — Больно же! Вы что делаете?!
— Вот вам и ваш инфаркт, — спокойно резюмировала врач, убирая стетоскоп в карман синей куртки. — Обычная межреберная невралгия. Продуло вас где-то, или неловко повернулись на диване. Нерв защемило. Боль при вдохе и резких движениях — классический симптом. Угрозы жизни нет.
— И что мне делать? — недовольно буркнул Антон, потирая бок. — Я же страдаю. Мне нужен покой и уход.
— Купите в аптеке любую мазь с диклофенаком. Мажьте два раза в день. И спать на жестком. Всё, вызов закончен. Слава, собирай…
Врач осеклась. Ее взгляд остановился на Полине.
— Девушка, а с вами что?
Голос врача мгновенно изменился, потерял ироничную усталость и стал профессионально-цепким.
— Нормально… — пробормотала Полина, пытаясь отлепиться от стены. — Просто грипп.
Женщина подошла к ней вплотную, не спрашивая разрешения, приложила прохладную тыльную сторону ладони к ее пылающему лбу.
— Какой нормально. Вы же горите вся. Слава, градусник дай. И пульсоксиметр.
Через пять минут электронный термометр пискнул. На табло горели цифры 39,6.
— Так, милая моя, — врач нахмурилась, доставая шпатель. — Откройте рот. Скажите «а».
Полина послушно открыла рот.
— У вас классическая гнойная ангина. Миндалины рыхлые, все в налетах. С таким на ногах не ходят.
Она обернулась к Антону, который уже сидел на диване и с легким недовольством наблюдал за происходящим. Ему явно не нравилось, что бригада занимается не им.
— А вы, муж, вместо того чтобы скорую себе по пустякам гонять, за женой бы поухаживали. Ей сейчас постельный режим нужен строго. И питье обильное, теплое. Слава, набирай литическую смесь. Анальгин, димедрол, папаверин. Будем температуру сбивать, иначе до судорог дойдет.
Антон поджал губы.
— Она сама виновата, — пробормотал он, отводя взгляд. — Ходит без шапки, на работе задерживается. А у меня, между прочим, невралгия. Это тоже очень опасно. Если нерв воспалится…
Врач посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. Ничего не сказала. Просто отвернулась.
Полине сделали укол. Врач выписала антибиотики, строго наказала вызвать участкового терапевта на утро и уехала.
***
В квартире повисла глухая тишина.
Полина медленно дошла до кухни, налила себе стакан воды. Выпила его мелкими глотками. Литическая смесь еще не подействовала в полную силу, но сердцебиение немного успокоилось.
Из гостиной раздался голос Антона:
— Поля!
Она не пошевелилась. Просто стояла у столешницы, опираясь на нее руками.
— Полина! — голос мужа стал требовательнее. — Ты оглохла?
Она выдохнула и пошла в комнату.
Антон сидел на диване, потирая левый бок. Телевизор был снова включен — шла какая-то вечерняя ток-шоу программа.
— Эта врачиха хамка какая-то, — заявил он, даже не посмотрев на жену. — «Мажьте диклофенаком». Как будто это так просто. У меня, может, аллергия на нестероидные противовоспалительные препараты. Надо будет завтра платно к неврологу записаться. Дай мне планшет, посмотрю клиники. И знаешь, мне все равно нехорошо. Сделай мне чай с ромашкой. И принеси мазь из аптечки, спину мне разотри. Только аккуратно, без нажима.
Полина смотрела на него.
Смотрела на этого ухоженного, откормленного паровыми котлетами мужчину. В нем не было ничего от того человека, который пах костром и носил ее на руках. Тринадцать лет она отдавала ему свою энергию, свои деньги, свою молодость, получая взамен иллюзию того, что она незаменима.
А теперь ей самой понадобилась помощь. Базовая, примитивная помощь — стакан чая и покой. И в ответ она получила фальшивый инфаркт и требование растереть спину.
Внутри не было ни ярости, ни обиды. Там, где долгие годы жила тревога за его здоровье, образовалась кристально чистая, звенящая пустота. И абсолютная ясность.
— Нет, — сказала Полина.
Голос прозвучал тихо, но твердо.
Антон нахмурился, не сразу осознав, что именно она сказала.
— Что «нет»? Тебе же укол сделали, температуру сбили. Иди сделай чай, я прошу.
— Нет, Антон. Я не буду делать тебе чай. Я не буду мазать тебе спину. И завтра я не буду варить тебе брокколи.
Она развернулась, пошла в спальню. Достала с верхней полки шкафа большую спортивную сумку. Расстегнула молнию и начала спокойно, методично складывать туда свои вещи. Белье, джинсы, несколько свитеров, косметичку.
Антон появился на пороге через пару минут. Он совершенно забыл про свой защемленный нерв и стоял ровно, опираясь обеими руками о косяк.
— Ты что делаешь? — в его голосе прорезалась неподдельная тревога.
— Собираю вещи. Я ухожу.
Она не повышала голос. Не останавливала работу рук.
— В смысле уходишь? Куда? На ночь глядя? Ты с ума сошла от лихорадки?
— Я поеду к сестре. Я уже написала ей, она ждет.
Антон шагнул в комнату.
— Из-за какого-то чая? — он попытался усмехнуться, но вышло жалко. — Из-за того, что я попросил поухаживать за больным мужем? Полина, прекрати этот цирк! Ты бросаешь человека с тяжелой невралгией! А если мне ночью станет хуже? Кто мне поможет?
Полина застегнула молнию на сумке. Выпрямилась.
— Ты не болен, Антон. Ты абсолютно, пугающе здоров. У тебя кардиограмма лучше, чем у студента, идеальное давление и здоровый желудок. У тебя больна только совесть. И то, не факт, что она вообще есть.
— Да как ты… — он привычным жестом схватился за грудь.
— Оставь, — Полина покачала головой. — Спектакль окончен. Врач уехал, зрителей больше нет.
Антон понял, что старые приемы не работают. Его лицо потемнело. Он скрестил руки на груди, загораживая выход из спальни.
— Ты никуда не пойдешь. Я твой муж. И я не дам тебе развод. Будешь бегать по судам годами! Я скажу, что я болен, что нахожусь на твоем иждивении, и ты будешь платить мне алименты. Я читал законы!
Полина взяла сумку за ручки. Она оказалась тяжелой, но слабость куда-то отступила.
— Плохо читал, Тоша. Инвалидности у тебя нет. Официальных диагнозов — тоже. Ты просто безработный трудоспособный мужчина. Насчет судов — да, через загс не выйдет, раз ты не согласен. Я завтра же подам иск в мировой суд. Нам дадут месяц на примирение. Ты можешь не приходить на заседания, можешь прятаться, можешь приносить справки о своей невралгии. Максимум через три месяца судья разведет нас без твоего согласия. Это тоже закон.
Антон слушал ее, и спесь медленно сходила с его лица. Он вдруг понял, что она не пугает. Она констатирует факт.
— Поля… — его голос дрогнул, сменил тональность, стал мягким, вкрадчивым. Тем самым, которым он когда-то целовал ей руки. — Полечка, ну куда ты пойдешь? Эта квартира… мы же тут столько прожили. Я же люблю тебя. Ты мой единственный якорь. Ну прости меня, я правда испугался сегодня. Я исправлюсь, слышишь? Завтра же начну искать работу. Ну не бросай меня.
Еще вчера эти слова заставили бы ее остаться. Она бы поверила, обняла его, начала жалеть. Но сейчас слова казались пустыми звуками, лишенными всякого смысла.
— Отойди от двери, Антон.
Он посмотрел в ее глаза. И, видимо, не нашел там того привычного чувства вины и жалости, за которое дергал все эти годы. Медленно, неохотно, он отступил в сторону.
Полина вышла в прихожую. Надела пуховик, сунула ноги в сапоги.
— Ты пожалеешь, — бросил он ей в спину с внезапной, почти детской злобой. — Кому ты нужна будешь?
Она не ответила. Просто открыла входную дверь.
В подъезде было прохладно. Пахло хлоркой от недавно вымытых полов и жареной картошкой из соседней квартиры. Запах обычной, нормальной человеческой жизни.
Дверь с тихим щелчком закрылась, отрезая ее от запаха камфоры и корвалола.
Полина нажала кнопку лифта. Лоб все еще горел, в горле першило, а впереди ее ждали суды, переезды и сложный раздел общего счета. Но впервые за тринадцать лет, делая вдох, она чувствовала, как легко и свободно расправляются легкие.
