Прошло три дня после похорон. Три дня, которые Виктор помнил обрывками: тяжелый запах ладана, черная земля на гробе Ольги, Олеся, застывшая в своей недетской скорби, и тишина в квартире, от которой хотелось лезть на стенку. Плечо ныло. Пуля, которую вытащили врачи, оставила после себя не просто рану, а постоянную, дергающую боль, напоминавшую о себе при каждом вдохе. Но физическая боль была даже кстати — она хоть немного отвлекала от той пустоты, что выжгла всё внутри.
Виктор стоял у окна кухни, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он смотрел вниз, во двор, где ветер гонял пустую банку из-под импортного пива.
— Папа, ты куда? — Олеся стояла в дверях, кутаясь в мамину шаль.
— На базу надо, Лесь. С Михалычем поговорить, — Виктор натянул старую куртку, шипя от боли в плече. — Да и расчет забрать. Деньги-то нужны.
— Может, не надо сегодня? — в голосе дочери прорезался страх. — Дядя Сережа говорил, что Михалыч злой очень.
— Ничего, переживу, — отрезал Виктор. — Тетя Валя зайдет через час, посидит с пацанами. Не скучай.
Он вышел в подъезд, стараясь не смотреть на площадку между этажами, где три дня назад… нет, об этом нельзя было думать. Только не сейчас.
До автобазы он добирался на перекладных. Город в конце февраля выглядел как декорация к фильму про апокалипсис: облезлые пятиэтажки, ржавые скелеты детских площадок и угрюмые люди в одинаковых серых пуховиках. В воздухе висел запах гари и безнадеги. Девяностые догрызали остатки человечности, оставляя только зубовный скрежет и желание выжить любой ценой.
Знакомый забор автобазы встретил его привычным рокотом дизелей. У проходной, как обычно, курили мужики. Виктор издалека увидел знакомые фигуры. Свищ, Петруха и Кувалда стояли у бытовки, о чем-то горячо споря. Увидев Виктора, они резко замолчали.
— Гляди-ка, явился не запылился, — Свищ, щуплый мужичок с бегающими глазками, сплюнул на обледенелый бетон. — Как оно, Витя? Нагулялся?
Виктор прошел мимо, кивнув мужикам. Но Петруха, грузный детина в засаленной спецовке, преградил ему путь.
— Погоди, стахановец. Куда прешь? Михалыч тебя сожрать обещал без соли.
— К нему и иду, — сухо ответил Виктор. — С дороги уйди, Петр.
— О как, борзый какой! — вклинился Кувалда, коренастый механик с кулаками размером с пивную кружку. — Ты, Витя, берега-то не путай. Из-за тебя, умника, нам всем премии порезали в этом месяце. И за простой, и за ремонт.
— При чем тут премии? — Виктор остановился, чувствуя, как внутри начинает закипать холодная ярость.
— А при том! — Свищ запрыгал вокруг, как надоедливая муха. — Ты новый «КамАЗ» в кювете оставил? Ты! Машина в решето, прицеп сорван. Ты тягач убил! Его под пресс теперь только! Говорят, с бандосами связался? Продался?!
Виктор шагнул к Свищу, и тот непроизвольно отпрянул.
— Рот закрой, — тихо, но так, что Свищ мгновенно притих, сказал Виктор. — Я никому не продавался.
— Да ладно тебе, — Петруха скривился. — Мы ж понимаем, горе у тебя, всё такое. Но ты, Витя, пойми — мы тут впахиваем, чтобы копейку в дом принести. А ты из-за своих проблем, из-за того, что в бандитские игры вписался, казенное имущество угробил. Новый «КамАЗ»!
— Казенное имущество? — Виктор горько усмехнулся. — По машине горюете, значит… А то, что жена моя…
— Ну, ты это… не ровняй, — Кувалда отвел взгляд. — Бабу твою жалко, базара нет. Но работа есть работа. Подставил ты нас, Витя. Всю базу подставил. Нам оно надо?
— Хватит! — раздался громкий бас.
Из-за угла бокса вышел Саня Борода, а следом за ним — Серега Лом. Борода, огромный, в своей неизменной телогрейке, посмотрел на мужиков так, что те невольно сжались.
— Чего налетели на человека, шакалы? — Борода подошел к Виктору, положил тяжелую руку на его здоровое плечо. — Свищ, ты за «КамАЗ» переживаешь? Ты тоже новый получил, радиатор убил уже. А ты, Кувалда? Забыл, как Витька тебя из сугроба под Омском трое суток вытаскивал, сам обморозился?
— Саня, ну а че он… — начал было Кувалда, но Лом перебил его.
— Завалите хлеборезки, пацаны, — Серега Лом, сделал шаг вперед. — Витя в беде. А вы его в спину толкаете. Не по-людски это. Идите работать, пока я Михалычу не сказал, кто вчера соляру с левых рейсов сливал.
Мужики заворчали, но спорить не решились — Бороду на базе уважали за силу и справедливость, а Лома побаивались за непредсказуемый характер. Они разошлись по боксам, бросая на Виктора недобрые взгляды.
— Спасибо, мужики, — выдохнул Виктор.
— Брось, Витя, — Борода помрачнел. — Тут дело дрянь. Михалыч реально на д…о исходит. Там из управления проверка приехала, акты составляют. Ты это… держись.
— Пойду я, — Виктор кивнул друзьям и направился к зданию администрации.
Внутри пахло старым деревом и дешевым табаком. У двери кабинета директора он на мгновение замер, поправил куртку и толкнул дверь.
Михалыч сидел за столом, заваленным бумагами. Перед ним стоял стакан крепкого чая в подстаканнике. Увидев Виктора, он не вскочил, не закричал. Он просто медленно снял очки и посмотрел на него тяжелым, налитым свинцом взглядом.
— Явился… — голос директора был сухим, как треск старой фанеры. — Я думал, у тебя совести хватит на глаза мне не показываться.
— Здорово, Михалыч, — Виктор сел на стул напротив. — Я за расчетом.
Михалыч горько усмехнулся, вытащил из стопки листов один и швырнул его на край стола.
— Расчет? Ты мне про расчет говоришь? Ты мне «КамАЗ» новый в кювете оставил! Машина под списание, Витя! Там раму повело, кабину в решето превратили! Ты хоть понимаешь, на какие бабки ты базу выставил?
— Михалыч, я под обстрел попал. Там Штырь…
— Да плевать мне на твоего Штыря! — Михалыч вдруг взорвался, ударив кулаком по столу. — Какого черта он вообще у тебя в кабине делал?
— Он сам сел, Михалыч… Вы же знаете, как это делается…
— Ты меня под монастырь подвел, Витя. Десять лет я тебя держал, думал — надежный мужик, кремень. А ты оказался… дырка от бублика.
Михалыч достал из ящика трудовую книжку и швырнул её на стол.
— Уволен. По статье. За грубое нарушение, за материальный ущерб… Да за что угодно! Радуйся, что я на тебя в ментовку дело не завел за угон и порчу. Хотя Савостин и так к тебе придет, будь уверен. У меня был уже!
Виктор взял трудовую. Руки не дрожали, но внутри всё превратилось в кусок льда.
— Десять лет, Михалыч… Ты же знаешь, я ни одной смены не прогулял. Любой рейс, в любую метель…
— Раньше было раньше, — отрезал директор. — А сейчас — новый «КамАЗ» на свалке. Свободен, Виктор. И на другие базы даже не суйся. Я всем маякнул. Ты теперь с черной меткой. Никто тебя за баранку не посадит.
Виктор медленно поднялся. Слов не было. Да и зачем они…
На улице его ждали Борода и Лом.
— Ну что? — коротко спросил Лом.
— Уволил. По статье, — Виктор сунул книжку в карман. — Говорит, за баранку больше не сяду.
Борода сплюнул под ноги.
— Г…а… Ссыт он просто. Бандосы на него наехали вчера, в кабинете два часа сидели. Михалыч после этого сам не свой.
— Мужики, — Виктор посмотрел на друзей. — Мне Мирон нужен.
Борода и Лом переглянулись. Вокруг было шумно — гремели моторы, перекрикивались работяги, но в их маленьком кругу повисла тяжелая тишина.
— Мирон… — Борода почесал зарысшую щетину. — Вить, ты хоть понимаешь, во что лезешь? Мирон — это тебе не Глеб. Глеб — это бандюган, отморозок, бык. А Мирон… про него говорят, что он из «бывших». У него пацаны не в кожанках ходят, а в камуфляже. Дисциплина как в армии.
— Мне плевать, — Виктор сжал зубы. — Он груз забрал. Он знает, где Глеб. И он — единственный, кто Глеба не боится. Мне нужно оружие, Серега. И мне нужно знать, где эта мразь прячется.
— Оружие… — Лом нахмурился. — Есть у меня один вариант. Но это билет в один конец, Витя. Ты уверен?
— Я жену три дня назад похоронил, Серега, — тихо сказал Виктор. — Как думаешь, я уверен?
Лом вздохнул, огляделся по сторонам.
— Ладно. Поехали ко мне в гараж. Саня, ты с нами?
— А куда я денусь, — проворчал Борода. — Оставишь вас одних — вы ж весь город на уши поставите. Погнали.
«Жигули» Лома, старенькая «копейка», натужно кашляла, пробираясь сквозь снежные заносы. В салоне пахло бензином и старой кожей. Виктор сидел на заднем сиденье, глядя на проносящиеся мимо серые заборы промзоны. Февральское небо давило сверху, предвещая новую метель.
Гараж Лома находился на самой окраине, в кооперативе «Северный». Здесь было тихо, только ветер свистел в проводах да где-то вдалеке выла собака. Серега открыл тяжелые створки ворот, завел мужиков внутрь и заперся на засов. Внутри пахло маслом и подвальной сыростью.
Лом подошел к верстаку, отодвинул гору хлама и поднял одну из досок пола. Из ямы он достал тяжелый сверток, обмотанный замасленной ветошью.
— На, — он положил сверток на верстак перед Виктором. — Это «ТТ». Старый, восемьдесят восьмого года, но бьет исправно. Магазин полный, восемь штук. Больше не дам, самому нужно.
Виктор взял пистолет. Холод металла приятно обжег ладонь. Вес оружия придавал какую-то странную, пугающую уверенность. Он вспомнил армейские стрельбища, запах пороха… Кажется, это было в другой жизни.
— Слушай меня внимательно, Витя, — Лом сел на перевернутый ящик. — Мирон просто так тебя не примет. Он свидетелей не любит. Но есть одна зацепка. У Мирона на «Железяке» — это свалка старых судов на реке — база перевалочная. Там сейчас всё его движение. Заправляет там некто Седой. Это его правая рука.
— Как мне на него выйти? — Виктор сунул пистолет за пояс, прикрыв свитером.
— Есть один кабачок, «Якорь», прямо у пристани. Там портовые грузчики трутся и пацаны Мирона. Тебе нужно найти там Марата.
—Марата… — повторил Виктор.
— Если ты придешь и скажешь, что знаешь что-то важное… может, и не пристрелят сразу.
Виктор встал.
— Спасибо, мужики. Дальше я сам.
— Куда ты сам? — взревел Борода. — Глянь на себя! Ты ж бледный как полотно, рука не работает!
— Справится, — тихо сказал Лом, глядя на Виктора. — У него сейчас такая злость внутри, что она его любого лекарства лучше греет. Саня, не лезь. Он прав. Это его война.
Виктор вышел из гаража в наступающие сумерки. Метель всё-таки началась — мелкие, колючие снежинки закружились в безумном танце. Он шел к остановке, чувствуя тяжесть пистолета у бедра. Город вокруг него казался призрачным, чужим.
Он вспомнил Ольгу. Как она провожала его в тот последний рейс.
— Витька, может, не надо? Сердце ноет, — говорила она, поправляя ему воротник.
— Да брось ты, Оль. Последний рейс в этом месяце, денег привезу, Олеське сапоги купим…
Он закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что он слышит её голос в завывании ветра. «Витька, вернись…»
— Вернусь, Оля, — прошептал он в пустоту. — Но сначала я их всех в ад отправлю. Всех до единого…
Февральская мгла засасывала город, как старое болото. К вечеру мороз окреп, превращая развороченный колесами снег в острые, как бритва, ледяные торосы. Автобус, дребезжа всеми своими ржавыми сочленениями, высадил Виктора на конечной — у самых ворот порта. Дальше транспорт не шел. Редкие фонари раскачивались на ветру, выхватывая из темноты колючую снежную пыль и серые остовы портовых кранов, замерших, словно доисторические чудовища.
Виктор поправил воротник куртки, пряча лицо от режущего ветра. Плечо дергало. Боль была уже не острой, а какой-то нудной, обволакивающей всю левую сторону тела. Каждый шаг отдавался в голове тупым ударом. «ТТ», заткнутый за пояс, давил на ребро, и этот холодный вес был единственным, что удерживало Виктора от того, чтобы просто сесть в сугроб и закрыть глаза. Но перед глазами всё равно стояла Ольга. И та самая фотография, залитая кровью, и черная земля на свежем холмике.
— Иди, Витя, — прошептал он сам себе. — Некогда мерзнуть.
Дорога к «Якорю» петляла между заброшенными складами и какими-то ангарами, откуда доносился лай невидимых собак. Портовый район жил по своим законам. Здесь не было милиции, не было судов, здесь правил тот, кто контролировал причалы и «железо».
