Глава 6
Олеся не чувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала — парень шел прямо на нее. В свете единственного работающего фонаря над подъездом его силуэт казался огромным. Олеся зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги.
— Только бы не сразу, — билась в виске мысль. — Только бы не в машину. Пусть лучше здесь, во дворе…
Она вспомнила лицо Костяна на даче, смеющуюся рожу Лехи и тех, троих…
— Ну, где ты там застряла? — голос парня прозвучал совсем рядом.
Олеся перестала дышать. Легкие горели огнем, но она не могла сделать вдох. Она вжалась в ствол дерева и начала считать про себя. Секунды текли, она стояла неподвижно, и… Никакого рывка за шиворот, никакого удара.
— Да иду я, иду! Каблук, блин, в решетке застрял! — раздался звонкий, капризный девичий голос откуда-то справа.
Олеся открыла глаза. Парень стоял в трех шагах от дерева и смотрел не на нее. Он смотрел на крыльцо подъезда, откуда, смешно подпрыгивая на одной ноге, спускалась девица в ярко-розовом пуховике и блестящих лосинах. На голове у нее был начес, которому позавидовала бы любая рок-звезда, а в ушах болтались огромные пластмассовые кольца.
— Тебя только за смертью посылать, Танька, — усмехнулся парень, сплевывая в сугроб. — Шевелись, пацаны в сауне ждать не будут.
— Не гунди, — фыркнула девица, подбегая к нему. — Лучше бы помог, джентльмен фигов.
Олеся смотрела на них и боялась пошевелиться. Он был не по ее душу! Парень подошел к «бэхе», галантно распахнул пассажирскую дверь.
— Утрамбовывайся, мадам. Карета подана.
— Ой, да ну тебя, — хихикнула девушка, ныряя в кожаное нутро иномарки.
Хлопнула дверь. Парень обошел машину, сел за руль. Мотор рыкнул, выпуская облако сизого дыма, фары полоснули по двору, на мгновение высветив мусорные баки и облезлую скамейку. «БМВ» мягко тронулась с места, шурша шипованной резиной, и медленно поползла к арке.
Олеся сползла по стволу дерева на корточки. Ноги не держали.
— Господи… — выдохнула она в холодные ладони. — Пронесло.
Она просидела так еще минут двадцать. Страх отступал медленно, неохотно, сменяясь тошнотворной слабостью. Когда она наконец заставила себя встать, колени подогнулись, и пришлось хвататься за дерево, чтобы не упасть лицом в гору прелых листьев. Домой идти не хотелось, но оставаться на улице было еще страшнее.
Олеся поплелась к выходу со двора. Шаг на всякий случай потом прибавила — совсем темно, мало ли, что… Дошла до дома, поднялась до квартиры. Немного постояла перед дверью квартиры, собираясь с духом, потом достала ключ, стараясь не звенеть связкой и тихонько повернула его в замке.
Едва она приоткрыла дверь, как на нее обрушился поток шума.
— … а я ему и говорю: Николаич, ты резину-то побереги, чай не казенная! А он ржет! — громыхал басом мужской голос из кухни.
Олеся застыла в прихожей, не закрыв за собой дверь. Рука, сжимающая ключи, стала влажной и холодной. У вешалки стояла огромная, потрепанная дорожная сумка из кожзама, рядом валялся промасленный бушлат, от которого на всю квартиру несло соляркой. На полу громоздились ботинки сорок пятого размера, истоптанные, в пятнах мазута.
Отец вернулся.
Внутри у Олеси все оборвалось. Если мать — это еще полбеды, с ней можно договориться, наорать в ответ, хлопнуть дверью, то отец… Он шуток не понимал, был человеком простым, жестким, как та трасса, по которой он гонял свою фуру неделями.
— О, кто пришел! — из комнаты вылетел младший брат с пластмассовым пистолетом в руке. — Леська! А папка приехал! Он мне жвачек привез, целую коробку! «Турбо»!
— Тише ты, — шикнула на него Олеся, пытаясь стянуть куртку так, чтобы не поворачиваться лицом к свету.
— Мам! Пап! Леська пришла! — не унимался тот, вбегая на кухню.
Олеся закусила губу. План «проскользнуть незамеченной» провалился с треском. Теперь оставалось только одно — врать. Врать нагло, уверенно и до последнего. Она скинула ботинки, стараясь не шуметь. Попыталась бочком, прикрывая лицо волосами, прокрасться в свою комнату.
— Олеся? Доча? — из кухни выглянула мать.
Лицо у нее было раскрасневшееся, счастливое, в руках — полотенце.
— Ну наконец-то! Ты чего так поздно-то? Иди скорее, отец приехал, подарки разбираем!
Мать сияла. Казалось, она напрочь забыла о вчерашнем скандале, о ночном визите пьяного соседа. Она отмечала праздник — возвращение отца, мужа и кормильца из длительной командировки.
— Я… я сейчас, мам, переоденусь только, — пробормотала Олеся, вжимая голову в плечи.
Но было поздно — в коридор вышел отец. Он был в тельняшке и трениках с оттянутыми коленями. Лицо обветренное, темное от загара и въевшейся пыли, руки — как лопаты.
— Ну, здорово, прогульщица, — прогудел он, улыбаясь в густые усы. — Чего прячешься? Иди к папке.
Олеся медленно повернулась. Сердце колотилось где-то в пятках. Она попыталась натянуть улыбку, но разбитая губа предательски дернулась.
— Привет, пап.
Отец шагнул к ней, раскинув руки для объятий, но вдруг замер. Улыбка сползла с его лица. Он прищурился, вглядываясь в лицо дочери.
— Это что такое? — голос отца стал тихим, но от этого тона у Олеси волосы на затылке зашевелились.
Он протянул руку и жестко, без церемоний, взял ее за подбородок, поворачивая лицо к свету.
— Пап, пусти… Больно… — пискнула Олеся.
— Больно? — переспросил он, разглядывая фиолетово-желтый синяк под глазом, который не мог скрыть даже толстый слой «Балета». — А это что?
Его палец скользнул ниже — на шее, там, где остался след от чужих грубых пальцев на даче, красовались желтые пятна.
— Оля! — рявкнул отец так, что в серванте звякнул хрусталь.
Мать выскочила в коридор, вытирая руки о фартук.
— Что? Что случилось, Вить?
— Ты куда смотрела? — он ткнул пальцем в Олесю, которая стояла, ни жива ни мертва. — У нее вся морда разбита! Шея синяя! Ты мать или кто?
Ольга Александровна охнула, прижала руки ко рту.
— Витя, да я же… Она говорила, упала…
— Упала? — отец усмехнулся, страшно и недобро. — Это где она так навернулась, я стесняюсь спросить?
Он перевел взгляд на дочь.
— Марш в зал. Обе. А вы, — он кивнул на притихших мальчишек, выглядывающих из детской, — брысь в комнату. И чтоб носа не высовывали.
— Но пап… — попытался заныть младший.
— Брысь, я сказал!
Мальчишки испарились.
Олеся на ватных ногах прошла в гостиную. Там, что называется, гудел праздник — на столе стояла начатая бутылка водки, тарелка с нарезанной колбасой, соленые огурцы, исходила паром вареная картошка. Отец прошел мимо стола, сел в кресло и указал Олесе на диван напротив.
— Садись. Рассказывай.
Олеся села на краешек, сцепив руки в замок. Пальцы дрожали.
— Что рассказывать? — пробурчала она, глядя в пол.
— Кто тебя отделал?
— Никто.
— Не ври мне, — отец наклонился вперед, уперев локти в колени. — Я эти сказки про «упала» еще в армии слышал. Это, — он указал на свое лицо, — кулаком сделано. А на шее — пальцы. Тебя душили?
Олеся вздрогнула. Слово «душили» прозвучало слишком реально.
— Нет! Никто меня не душил! Я… — она судорожно сглотнула. — Мы шли с дискотеки… В субботу. Там парни какие-то пьяные пристали. Мы побежали… Я споткнулась, упала. О бордюр. А шарф зацепился за ветку, вот и…
— За ветку, — протянул отец. — А парни? Догнали?
— Нет! Мы убежали! Светка свидетель, спроси у нее!
— Спрошу, — кивнул он. — Обязательно спрошу. А губу тоже веткой разбила?
— Я же говорю — упала! Лицом о бордюр! Пап, ну чего ты начинаешь? Ну заживет же!
Олеся перешла в наступление. Лучшая защита — нападение. Она вскинула голову, глядя отцу прямо в глаза. Главное — не отводить взгляд. Врать отцу было сложнее, чем матери. Мать хотела верить в лучшее, а отец знал жизнь с ее изнанки. Он видел проституток на трассах, видел бандитов, «бомбящих» фуры, видел драки в придорожных кафе. Его на мякине не проведешь.
— Ты мне в глаза смотри, Олеся, — тихо сказал он. — Ты с кем связалась?
— Ни с кем! Я в школу хожу, уроки делаю!
— Уроки? Мать говорит, ты приходишь ко второму уроку.
— Мать много чего говорит! — огрызнулась Олеся, бросив злобный взгляд на родительницу, которая жалась у дверного косяка. — Она вечно преувеличивает!
— Я преувеличиваю? — всплеснула руками мать. — Олеся, побойся бога! А кто мне хамил? Кто курит в подъезде и за школой?!
— Цыц! — отец хлопнул ладонью по подлокотнику. — С тобой, Оля, потом поговорим. Олеся, последний раз спрашиваю: кто это сделал?
— Никто! Упала я! Отстаньте от меня!
Олеся вскочила — у нее нервы сдали. Ей хотелось орать, бить посуду, только бы они перестали давить.
— Я устала! У меня голова болит! Вы мне не верите — ваши проблемы! Я спать хочу!
Она вылетела из комнаты, ожидая, что отец рявкнет «Стоять!», но он промолчал. Только слышно было, как он тяжело вздохнул и потянулся за пачкой «Примы» на столе. Олеся забежала в свою комнату, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, сползая на пол. Сердце колотилось как бешеное. Врать в глаза отцу было страшно. Ей казалось, он видит ее насквозь.
Но сказать правду было еще страшнее. Если отец узнает, во что она вляпалась… Он же убьет их. Он обязательно пойдет разбираться. А Костян — это не шпана дворовая, у них стволы, у них «крыша». Отца просто пристрелят где-нибудь в подворотне, и тогда… Тогда она точно не переживет.
***
В полночь в квартире стало тихо. Мальчишки угомонились, наевшись импортных сладостей, телевизор выключили, свет по комнатам погасили. Олеся лежала в темноте, глядя в потолок. Спать совершенно не хотелось. За стеной, на кухне, слышались приглушенные голоса — родители не спали.
Олеся знала, что подслушивать нехорошо, но ноги сами понесли ее к двери. Она тихонько приоткрыла ее и на цыпочках прокралась по коридору. Пол предательски скрипнул, но за шумом закипающего чайника этого не услышали. Она встала у самого косяка.
— …совсем от рук отбилась, Витя, — раздался голос матери. — Я уже не знаю, что с ней делать. Ты уезжаешь, а я тут с ними одна воюю.
— Не ной, Оль, — слышно было, как он чиркнул спичкой. — Конкретно говори. Что было?
— Да всё было! В школе двойки, прогулы, учителя жалуются. В прошлую пятницу меня к директору вызывали. Меня там так пропесочили, Витя! Олеська девчонку из параллельного класса затащила в туалет и намокала головой в унитаз! Хотели участкового вызывать, на контроль эту дурру ставить. Я знаешь, как вопрос решила? Взятку ему дала! А на днях… — Мать замялась, звякнула ложечкой о стакан.
— Ну?
— С пятницы на субботу она дома не ночевала.
Повисла пауза. Олеся зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Предательница! Все-таки сдала!
— Как не ночевала?
— Вот так. Я ее в пятницу отругала, на домашний арест посадила. Я уснула, а она удрала! Пришла утром, вся какая-то… дерганая, в колготках драных. Сказала, что с подружкой гуляла. А я подружкиной матери звонила — та сказала, что дочка ночь в своей постели провела! Врала она, Вить…
— Где была?
— Не говорит. Молчит, как партизан. Пришла с разбитым лицом, мне сказала, что упала. Ну, то же самое повторила, что и тебе.
Олеся услышала, как отец закашлялся, поперхнувшись дымом. А мать продолжила:
— Я спрашивала, в лицо вопросы задавала. Говорит, что ее никто не трогал…
Отец молчал долго. Слышно было только, как он постукивает пальцами по столу.
— Значит, так, — наконец сказал он. — Упустили мы девку, Оля. Упустили. Пока я баранку кручу, чтоб копейку в дом принести, она тут бандитку из себя строит.
— Вить, ну может возраст такой? Перебесится?
— Ага, перебесится. С таким лицом, как у нее, мать, либо в милицию идут заявление писать, либо в петлю лезут.
У Олеси мороз по коже прошел от этих слов. А ведь отец прав… Она же хотела…
— Ты думаешь… ее правда били? — шепотом спросила мать.
— Я не думаю, я знаю. Это не падение. Это били. И били сильно, раз следы такие остались. И шея…
Отец замолчал. Стул скрипнул — он встал, прошелся по кухне.
— Страшно мне, Оль. Время сейчас… паскудное. Беспредел кругом. Я пока ехал, насмотрелся. Рэкет, братки эти лысые… А она красивая выросла. Дура, но красивая. Влезла куда-то наша дура.
— И что делать? — всхлипнула мать.
— Разговаривать буду. Завтра. Жестко буду разговаривать. Не поймет словами — ремень возьму. Но правду я из нее вытрясу. Если ее кто обидел… Я этого так не оставлю. Найду и кадыки повырываю.
— Витя, не надо! Тебя ж посадят! Или убьют!
— Не каркай. Иди спать. Утро вечера мудренее.
Отец потушил сигарету о пепельницу. Олеся тенью метнулась обратно в свою комнату, юркнула под одеяло и затихла. Через минуту дверь приоткрылась. На пороге возник темный отец. Он постоял, слушая ее сопение, и тихо прикрыл дверь.
Олеся лежала с открытыми глазами, а слезы горохом катились по вискам на подушку.
Отец не поверил. И завтра будет ад. Он и правда вытрясет из нее душу. И что тогда? Рассказать про Костяна? Про дачу? Про то, что они сделали с ней? Если она расскажет, отец пойдет туда. Он такой, он пойдет. С монтировкой пойдет, и там его положат. Те отморозки не будут разговаривать…
Автор: Уютный уголок(G.I.R)
Продолжение выходить каждый день в 7:00 по мск.
