Глава 5. Пасека
Ноябрь выдался промозглым. Дожди сменялись мокрым снегом, снег — снова дождями. Грязь на улицах не просыхала, и к вечеру ноги промокали до костей, сколько ни обматывай тряпками.
Колька шёл по Базарной улице, как обычно — не торопясь, с пустой корзиной под мышкой. За мёдом идёт, к деду Тихону. Обычное дело.
Только в этот раз что-то было не так.
Заметил ещё на площади — мужик в тёмном пиджаке, повязка на рукаве. Стоял у колодца, курил. Когда Колька прошёл мимо — тоже двинулся. Не рядом, не вплотную. Шагах в тридцати сзади.
Свернул в переулок — мужик свернул следом.
Вышел на Советскую — мужик тоже вышел.
Хвост.
Колька не оборачивался. Шёл спокойно, ровно. Мальчишка с корзиной — кому он нужен? За мёдом идёт.
Но сердце стучало громче, чем надо. И ладони взмокли, хотя холодно.
Вышел за город, двинулся по тропинке вдоль реки. Чёрная Калитва текла медленно, серая, тяжёлая. Камыши пожухли, пожелтели.
Оглянулся — будто случайно, ворону посмотреть на заборе.
Хвост на месте. Идёт следом, не скрываясь.
До пасеки — полверсты. Успеет. Главное — деду сказать.
Тихон Матвеич сидел на крыльце своей избушки, чинил улей. Руки старые, узловатые, но двигались ловко — молоток, гвозди, дощечка на место.
Увидел Кольку — кивнул.
— Здоров, малой.
— Здорово, дед.
Подошёл, сел рядом на ступеньку. Голос — тихий, почти шёпот:
— Дед, хвост за мной.
Тихон Матвеич не повернул головы. Продолжал стучать молотком.
— Вижу. Полицай. Кривой Федька, из местных. На той стороне реки стоит, в камышах.
— Что делать?
— Ничего. — Старик отложил молоток, посмотрел на Кольку. Глаза — острые, умные. — Ходи теперь как обычно. Ничего не бери. Ничего не передавай. Просто за мёдом — и обратно.
— А лекарства?
— Лекарства подождут. Сейчас главное — не спалиться.
Кивнул. Сердце всё ещё колотилось.
Тихон Матвеич поднялся, ушёл в избу. Вернулся с крынкой — глиняной, с воском сверху.
— На. Мёд. Настоящий, без двойного дна. Неси тётке. Пусть ест на здоровье.
Взял крынку, положил в корзину.
— Дед, а если…
— Никаких «если». — Голос старика стал жёстче. — Иди домой. Спокойно. Не оглядывайся. Мальчишка за мёдом ходил — и точка.
Встал, пошёл обратно. Не оглядывался.
Хвост шёл следом — всю дорогу, до самой больницы.
Вечером рассказал тёте Нине.
Она слушала молча. Лицо — камень, только желваки ходят на скулах.
— Полицай, говоришь?
— Ага. Кривой Федька. Дед его узнал.
— И что дед сказал?
— Сказал — ничего не носить. Просто ходить, как обычно. За мёдом — и обратно.
Кивнула. Помолчала.
— Правильно сказал. Так и делай.
— А лекарства? Партизанам?
— Лекарства подождут.
Мальчик хотел что-то сказать, но промолчал. Видел — тётя Нина думает. Сосредоточенно, напряжённо.
— Тёть Нин, а тот немец… Вебер… Это он, да? Приказал следить?
— Скорее всего.
— Значит, он знает?
— Подозревает. — Она посмотрела на него. — Пока только подозревает. Доказательств нет. Если будем осторожны — не будет.
— А Митя?
— Митя — внизу. Сидит тихо. Молчит.
— Но его же надо выводить. К своим.
— Надо. Но не сейчас. Сейчас — ждать.
Кивнул. Лёг на койку, отвернулся к стене.
Тётя Нина сидела в темноте, смотрела в окно. За окном — ночь, дождь, далёкий лай собаки.
Ждать. Легко сказать.
Прошла неделя. Потом ещё одна.
К деду Тихону ходил регулярно, как раньше. Приносил мёд, только мёд. Ничего под тряпьём, ничего в двойном дне.
Хвост не отставал. Полицай менялся — то Кривой Федька, то другой, незнакомый, — но следили постоянно.
Вебер в больнице больше не появлялся. Но Нина знала — он ждёт. Наблюдает. Собирает ниточки.
В подвале Митя сидел тихо. Не говорил, даже когда она спускалась. Только кивал, брал еду, смотрел благодарно.
Рана почти зажила. Он уже мог ходить — хромая, но сам. Ночью делал упражнения — приседал, разминал ногу. Готовился.
— Скоро, — сказала ему Нина однажды. — Черных пришлёт весточку. Потерпи ещё немного.
Он кивнул. Глаза — серые, упрямые — смотрели спокойно.
— Потерплю.
Ночь. Конец ноября. Дождь стучит по крыше.
Нина не спала — лежала, слушала. Колька давно уснул, дыхание ровное.
Стук.
Тихий, осторожный. Не в дверь — в окно.
Она вскочила, подошла к окну. Отодвинула занавеску.
За стеклом — лицо. Знакомое. Степан Лисицын.
Бывший бригадир колхоза. Знакомый с детства. Их семьи дружили когда-то — до войны, в другой жизни.
Нина открыла окно — на щёлку.
— Чего тебе?
— Нинка… — Голос хриплый, сиплый. — Впусти. Поговорить надо.
— Говори так.
— Нельзя. Услышат.
Она помедлила. Потом кивнула.
— Заходи через заднюю дверь. Тихо.
Закрыла окно. Накинула халат. Вышла в коридор.
Лисицын уже стоял у двери — мокрый, взъерошенный. Лицо серое, глаза бегают. Руки трясутся.
— Заходи.
Он вошёл, огляделся. Увидел дверь в комнату, где спит Колька.
— Мальчишка спит?
— Спит. Говори тихо.
Лисицын сглотнул. Потёр руки — нервно, суетливо.
— Нинка, мне конец.
— В каком смысле?
— Немцы знают. Что я партизанам помогал. Еду носил, когда ещё… в августе… — Он замолчал, облизнул губы. — Кто-то донёс. Вебер этот, гестаповец, меня вызывал. Спрашивал.
— И что ты сказал?
— Ничего. Говорю — не знаю, не помню, не было ничего. Но он не поверил. Сказал — подумай хорошенько. День даю. Потом — или информация, или…
Он не договорил. Руки тряслись всё сильнее.
— Нинка, мне нужны координаты. Лагеря. Где партизаны сейчас прячутся.
Тишина.
Смотрела на него — долго, тяжело.
— Зачем тебе?
— Откупиться. Сдам их — Вебер отпустит. Меня, Галю, Оксанку… — Он шагнул ближе. — Нинка, ты же знаешь, где они. Ты же с ними связана. Тихон Матвеич, пасечник…
— Пошёл вон.
Голос — лёд. Твёрдый, как сталь.
Он отшатнулся.
— Нинка, ты не понимаешь! Моя Галя… Оксанка, дочка… Ей семь лет! Они ж их расстреляют!
— Пошёл вон.
— Нинка!
— Вон. — Она шагнула к нему. — И чтоб я тебя больше не видела. Никогда.
Лисицын пятился к двери. Лицо перекошено — страх, злость, отчаяние.
— Ты пожалеешь, Нинка. Пожалеешь. Я ведь могу и по-другому…
— Можешь. — Голос ровный, спокойный. — Иди к Веберу. Расскажи про меня. Про Кольку. Про пасечника. Расскажи всё, что знаешь.
Он замер.
— Только учти, — продолжила она. — Я ничего не знаю. Ничего. Лекарства беру из больницы — для местных. Колька ходит за мёдом — у меня бессонница. Тихон Матвеич — старый пасечник, больше ничего.
— Но…
— Доказательств у тебя нет. А слово против слова — это ничто. Вебер тебе не поверит. И тогда… — Она не договорила.
Лисицын стоял, смотрел на неё. Глаза — пустые, мёртвые.
— Уходи, — сказала Нина. — И больше не приходи.
Он повернулся. Открыл дверь. Вышел в ночь.
Дождь хлестал по крыльцу. Шаги — шлёп-шлёп — удалились. Затихли.
Нина закрыла дверь. Привалилась к стене.
Руки не дрожали. Но внутри — холод. Ледяной, мёртвый холод.
Лисицын знает. Не всё, но достаточно. Если расскажет Веберу…
Из комнаты вышел Колька. Глаза сонные, волосы взъерошены.
— Тёть Нин, кто приходил?
— Никто. Спи.
— Я слышал голоса.
— Приснилось. Иди спать.
Он смотрел на неё — недоверчиво, настороженно. Потом кивнул, ушёл в комнату.
Нина стояла в темноте. Думала.
Лисицын. Трус. Слабак. Но не злой — просто напуганный. Жена, дочка, семь лет…
Расскажет? Не расскажет?
Если расскажет — конец. Всему конец.
Если не расскажет — может, пронесёт.
Только надеяться на «может» — глупо. Надо действовать.
Под утро, когда Колька ещё спал, Нина разбудила его.
— Вставай.
Он сел мгновенно, глаза блестят в темноте.
— Что?
— Беги к деду. Сейчас. Скажи: лагерь раскрыт. Или скоро будет раскрыт. Пусть передаст партизанам — уходить надо. Срочно. Сегодня ночью.
Колька не спорил. Натянул одежду, сунул ноги в ботинки.
— А хвост?
— Сейчас рано. Патрули ещё не вышли. Полицаи спят. Успеешь.
— Понял.
Он выскользнул в темноту. Калитка скрипнула — и тишина.
Нина стояла у окна. Ждала.
Небо светлело. Серое, тяжёлое. Дождь прекратился, но тучи висели низко.
Час. Полтора.
Скрип калитки.
Колька. Бледный, запыхавшийся. Но живой.
— Передал?
— Угу. Дед сказал — уйдут. Нынче ночью. На запасное место. Дальше, за реку.
Нина выдохнула.
— Хорошо. Молодец.
— Тёть Нин, а что случилось? Почему срочно?
Она помолчала. Потом сказала:
— Ночью приходил человек. Плохой человек. Он может донести немцам. Может — уже донёс.
— Кто?
— Неважно. — Она положила руку ему на плечо. — Главное — партизаны уйдут. А нам — быть осторожными. Очень осторожными.
Колька кивнул.
— Понял.
— Иди спать. Ещё час до рассвета.
Он лёг, закрыл глаза. Через минуту уснул — глубоко, крепко.
Нина сидела в темноте.
Партизаны уйдут. Лагерь опустеет. У Лисицына — если он донесёт — будут только координаты пустого места.
А Митя — внизу. В подвале. Ждёт.
Его тоже надо выводить. Скоро. Очень скоро.
Пока не поздно.
Два дня прошли тихо. Вебер не появлялся. Полицаи следили за Колькой, но издалека, как обычно.
На третий день пришла весточка от Черных.
Тихон Матвеич передал через Кольку — бумажку, свёрнутую в трубочку, спрятанную в комке воска.
«Выводим твоего гостя. Послезавтра ночью. Будь готова.»
Нина прочитала, сожгла над свечой. Пепел растёрла пальцами.
Послезавтра.
Два дня.
Митя уйдёт. Доберётся до своих. Доставит свою информацию.
А она останется. Здесь. В больнице. С Колькой.
Продолжать своё дело. Пока может.
Пока не поймают.
