Людмила Петровна перебирала вещи в шкафу — методично, как делала всё в своей жизни. Три месяца после отъезда сына в Канаду она откладывала эту ревизию. Разложенные стопками детские рисунки, альбомы с фотографиями, свитера, которые она продолжала вязать по инерции, хотя внуки уже не наведывались. Собственное существование казалось ей затянувшимся послесловием — книга прочитана, а страницы всё не заканчиваются.
— Выбросить, — решила она, глядя на очередную стопку. Людмила до дрожи в пальцах ненавидела выбрасывать вещи. Каждый раз казалось, что избавляешься от части себя. Но в последнее время ей всё чаще хотелось освободиться от прошлого. Она сложила вещи в пакеты и, преодолевая странное внутреннее сопротивление, вынесла их к мусорным бакам.
Возвращаясь, она услышала возню у контейнеров. В картонной коробке, присыпанной мокрым снегом, лежала собака — крупная, когда-то, видимо, породистая, с проплешинами на свалявшейся шерсти. Животное смотрело настороженно, без того щенячьего доверия, которое обычно умиляет людей. «Выбросили за ненадобностью», — мелькнуло в голове. Людмила Петровна прошла мимо. Уже у подъезда ее будто что-то толкнуло под руку. Она остановилась, злясь на саму себя. «Это безумие. Я не справлюсь». Мысль о собственной беспомощности неожиданно глубоко ранила.
Животное в ветеринарной клинике дрожало, скалилось при каждом прикосновении и, казалось, ожидало только боли. — Десять-одиннадцать лет, — определил молодой ветеринар. — Интересно, что вы её забрали. Такие редко находят дом. — Я не сказала, что оставлю её, — отрезала Людмила Петровна. — Да, конечно, — он не стал спорить. — Только учтите, лечение будет долгим. И дорогим. «Пенсии не хватит», — подумала она. Но в кармане лежала сберегательная книжка с накоплениями на «достойные похороны». Мысль о том, чтобы потратить эти деньги на живое существо, вдруг показалась абсурдно правильной.
Дома собака заползла под стол и отказывалась выходить. — Ну и сиди там, — сказала Людмила Петровна, поставив миску с водой на край. — Мне всё равно. Она сама не понимала, зачем солгала. Ей было не всё равно — впервые за долгое время. Ночью Людмила проснулась от тихого скулежа. Собака металась в кошмаре, дёргая лапами. «Что же с тобой делали?» — прошептала женщина. Тьма скрыла непрошеные слёзы.
Когда позвонила соседка Инна Васильевна, с которой она сорок лет здоровалась на лестничной площадке, но так и не пригласила на чай, Людмила обнаружила, что не может говорить. Горло перехватило. Она впервые осознала глубину своего одиночества — привычного, уютного, как старое кресло, и такого же пыльного. — Что у вас там происходит? — допытывалась соседка. — Говорят, вы собаку подобрали… в вашем-то возрасте… «В моём возрасте не положено жить», — хотела съязвить Людмила, но промолчала.
Собаку она назвала Мартой — не из-за месяца, а по ассоциации с мартовскими котами, такими же потрёпанными жизнью, но упорно цепляющимися за неё. Марта не признавала поводок, рычала на других собак и не понимала игрушек. Она ложилась у ног Людмилы, когда та читала, устроившись в кресле, и этого было достаточно.
Первый серьезный разговор с сыном за много месяцев обернулся ссорой. — Ты с ума сошла? — кричал он из далекого Ванкувера. — Тебе самой скоро помощь понадобится, а ты… Я могу устроить тебя в хороший дом престарелых здесь… — Я что, вещь, которую нужно куда-то «устроить»? — впервые повысила голос Людмила. — Мама, ты не понимаешь… Это всё твоё одиночество. Тебе нужны люди, общение… — А тебе нужна чистая совесть, — оборвала она и положила трубку, удивляясь собственной резкости.
Весна пришла внезапно, как это всегда бывает в их городе. В один из первых по-настоящему тёплых дней Людмила возвращалась из поликлиники — давление шалило, и врач прописал новые таблетки. На скамейке у подъезда сидела стайка женщин. Разговор стих, когда она подошла с Мартой. — Здравствуйте, Людмила Петровна, — произнесла одна из них с той особой интонацией, с какой говорят о покойниках и неизлечимо больных. — Как вы справляетесь? — А что сказал врач? — спросила Людмила неожиданно для самой себя. — По поводу моего состояния? Так интересно, с чем я должна справляться? Женщины замялись, а Марта, словно почувствовав напряжение, встала между хозяйкой и группой, не рыча, но всем своим видом показывая готовность защищать.
Дома Людмила долго стояла перед зеркалом. Лицо отражало прожитые годы без прикрас — морщины, седые волосы, потухший взгляд. «Как у того, кого списали со счетов», — подумала она. И вдруг разозлилась. На сына, который решил, что может распоряжаться её жизнью.
В тот день она впервые зашла в парикмахерскую неподалёку от дома. «Короче, — сказала она мастеру. — И покрасьте. В мой цвет, каким он был».
Вечером раздался звонок в дверь. На пороге стоял Валентин Сергеевич из квартиры напротив — вдовец, с которым они десятилетиями раскланивались при встрече. — Я слышал, у вас есть собака… Мой Джек тоже немолод. Может, им будет легче гулять вместе?
Людмила посмотрела на него с новым интересом. Увидела морщины, отпечаток одиночества на лице. Но заметила и кое-что ещё — неуверенность и надежду во взгляде. — Знаете, — произнесла она после паузы, — я не уверена, что Марта готова к общению. Она… нелюдима. — Как и вы? — улыбнулся он. — Возможно, — признала Людмила. — Но мы работаем над этим.
Утром она пошла не привычным маршрутом, а свернула к маленькому книжному магазину. Раньше она не решалась зайти — не хватало денег на новые книги. Но сегодня она толкнула дверь и решительно подошла к продавщице. — Вам нужен человек, разбирающийся в литературе? — прямо спросила она. — Я тридцать лет проработала в библиотеке. — Полная ставка нам не по карману, — после паузы ответила женщина. — А неполная? — не отступала Людмила. — И… можно с собакой?
Возвращаясь домой, она поймала свое отражение в витрине. Спина выпрямилась, взгляд стал тверже. Рядом шла Марта — все еще худая, но уже с блеском в глазах. Не от внезапного счастья — от того, что боль отступила. Людмила вдруг поняла: она больше не ждет, что жизнь закончится. Она ждет, что будет дальше. И, наверное, это и есть настоящая весна — не в календаре, а внутри.
