— Аня, ну хватит уже! — Димка стоял в дверном проёме кухни и смотрел, как жена швыряет тарелки в раковину. — Что опять?
— А то ты не знаешь! Тамара твоя приходила. Борщ принесла. И заодно объяснила мне, что я лук неправильно режу. Лук, Дима! Мне тридцать один год!
— Ну, она от сердца…
— От сердца? — Аня поставила тарелку так, что та звякнула о край раковины. — А Галина после неё зашла. С пирожками и лекцией, что Лёшке надо больше гулять. Я — его мать! А мне полчаса втирают, сколько должен спать шестилетний ребёнок!
Димка промолчал. Открыл холодильник, достал кефир, стал пить прямо из бутылки.
— А Валентина штору принесла. Сама сшила. Красивую, между прочим. Но пока вешала — успела пройтись и по пыли на подоконнике, и по тому, что мужчину надо кормить горячим утром.
— И?
— И всё. Я плохая жена. По версии трёх женщин, которые тебе вообще никто.
Димка поставил кефир. Вытер губы тыльной стороной ладони.
— Они мне не никто.
— Вот. Вот это и бесит.
***
Детство у Димки было коридорное. Жёлтые стены, линолеум с пузырями у порога, тётя Люба с ведром хлорки по четвергам — «Кто на мокрое наступит, тот полы перемывает!» В столовой овсянка утром и макароны вечером, и если повезло — котлета. Не то чтобы голодали, но добавки просить было не принято, и Димка быстро научился не просить.
Мать его, Ирина, оставила в роддоме. Ни записки, ни имени отца. Заведующая как-то обмолвилась при нём, когда думала, что он не слышит: мол, совсем девчонка была, перепуганная, сбежала на второй день. Искали — а там коммуналка, соседи руками развели.
Аню он встретил в мастерской. Она привезла зелёный хэтчбек с дохлым сцеплением, обругала машину при нём, а потом достала из бардачка термос и предложила чаю. Через месяц привезла снова — опять сцепление. Через два — опять. На четвёртый раз Димка сказал, что дешевле будет жениться, чем каждый месяц менять диск. Аня засмеялась и согласилась.
Расписались без гостей. Пообедали в столовой у вокзала, сели в тот самый хэтчбек и поехали домой. Через два года родился Лёшка.
Всё шло ровно, пока однажды не позвонили в дверь.
На пороге — женщина лет пятидесяти пяти, в бежевой куртке не по сезону. В руках пакет, из которого торчали цветы в целлофане.
— Дмитрий? — голос у неё прыгал. — Дмитрий Сергеевич?
— Допустим.
— Меня зовут Тамара. Можно зайти? Это не на пороге разговор.
Димка впустил. Аня выглянула из комнаты, прижала к себе Лёшку.
Тамара села на диван. Расплакалась. Потом собралась, вытерла лицо, расплакалась снова. История вышла такая: двадцать с лишним лет назад, в девятнадцать, она забеременела. Одна, работала на почте, денег — ноль. Родила, продержалась неделю. Потом сказала медсёстрам, что выйдет на минутку, и не вернулась.
— Каждый день это со мной, — говорила она, комкая платок. — Каждый. Я через опеку пыталась — отказали. А тут сервис нашёлся, по данным из роддома. Вышла на тебя.
— Не прошу, чтоб мамой звал. Дай хоть что-то загладить. Хоть краешком побыть рядом.
Мамой её никто не назвал. Но чай налили.
Ночью Димка лежал в темноте и смотрел в потолок.
— Может, и правда она.
— А может, нет, — Аня повернулась к стене.
— Какая разница? Человеку плохо.
Аня промолчала.
***
Галина появилась через полтора месяца. Димка узнал о ней по телефону — Аня позвонила на работу.
— Тут ещё одна сидит. Говорит, тоже мать. Я чай поставила, но разговаривать с ней не буду, сам приезжай.
Вечером Галина рассказывала коротко, рублено, как привыкла на работе — она фельдшером на скорой двадцать лет отпахала.
— Жила с мужчиной. Семь лет. Детей не хотел. Я забеременела — он поставил условие: или он, или ребёнок. Мне двадцать четыре было, дура была. Выбрала его. Он через два года всё равно ушёл. А я с этим живу.
— Откуда знаешь, что это я? — спросил Димка.
— Тот же роддом, тот же месяц. Запросы делала — совпало.
— У Тамары тоже совпало.
— Знаю. Мы переписываемся.
Аня в тот вечер мыла посуду и выронила чашку. Любимую. Собрала осколки, выбросила молча.
Про Валентину Димка узнал вообще случайно. Пришёл с работы — а на кухне незнакомая женщина в очках на цепочке пришивает пуговицу к Лёшкиной куртке. Лёшка рядом сидит, болтает ногами, ест яблоко.
— Это кто? — Димка посмотрел на Аню.
— Третья. — Аня даже голос не повысила. — Пришла час назад. Увидела куртку на вешалке, сказала «пуговица на нитке болтается» и села пришивать. Я уже не сопротивляюсь.
Валентина подняла глаза. Ей шёл шестьдесят первый. Всю жизнь шила, сейчас на пенсии.
— Рожала в том же месте и в то же время, — сказала она негромко, спокойно, как о чём-то давно решённом. — Болела тогда тяжело. Врачи не верили, что выживу. Выжила. А ребёнка уже забрали. Одна из нас троих — настоящая мать. Может, и ни одна. Но я хочу попробовать это исправить.
Димка кивнул. Налил чай. Четвёртый раз за эти месяцы наливал чай женщине, которая называла себя его матерью.
К зиме сложился странный быт. Тамара забегала дважды в неделю — с кастрюлями, банками, судочками. Готовила так, что Лёшка визжал от её котлет. Галина приходила по выходным, забирала Лёшку гулять, а заодно щупала ему лимфоузлы и заглядывала в горло. Валентина появлялась без расписания — подшить, подлатать, укоротить.
И каждая, конечно, считала нужным Аню поучить. Тамара — по-бабьи, ласково и настырно: «Анечка, ты бы рубашки ему гладила, мужчина в мятом — это ж несерьёзно, ну что ты». Галина — сухо и по делу, как диагноз ставила: «Ботинки малы. Полразмера. Пальцы поджимает — видишь?» А Валентина ничего не говорила впрямую. Просто приходила, молча меняла ржавые крючки на карнизе, протирала подоконник — и уходила. От этого молчаливого укора Аню трясло больше всего.
— Хватит! — Аня стояла посреди кухни, руки в бока. — Три чужие тётки в моём доме! Одна учит готовить, вторая командует, когда сыну спать, третья перешила юбку, которую я не просила трогать!
— Они помогают.
— Они лезут! Каждая ведёт себя так, будто право имеет! А ни одна доказать не может, что ты — её сын!
— Аня…
— Что — Аня? Я всё понимаю, Дим. Детский дом, одиночество, всё понимаю. Но они мне дышать не дают! Я в собственном доме как квартирантка!
— У каждой за спиной двадцать лет с этим. Они не ко мне, Ань. Они к собственной совести.
— А мне-то что делать с их совестью? Тамара наготовит — а я стою, как дура, со своей кастрюлей. Галина Лёшку с площадки приводит и мне же замечание! И обиднее всего знаешь что? Что толку от них тут больше, чем от тебя. Вот что обидно!
— Нечестно.
— Честно! — Аня хлопнула ладонью по столу. — Карниз, Дима. Полгода. Полгода он у тебя в коридоре стоит!
Из комнаты выглянул Лёшка. Прижимал к себе плюшевого зайца.
— Бабушка Тамара обещала вареники с вишней. Не ругайтесь, а?
Аня закрыла лицо ладонями. Димка присел перед сыном.
— Не ругаемся, Лёш. Разговариваем.
***
Назавтра Аня молчала. Ходила по квартире, не глядя на Димку. На плите стояли Тамарины щи — нетронутые.
А через неделю случилось вот что.
Лёшка пришёл из сада с поделкой. Задание было — нарисовать семью. Лёшка нарисовал: себя посередине, маму, папу. А сбоку, на отдельном листе, приклеенном скотчем, потому что на одном не поместились, — трёх женщин. Подписал печатными буквами, криво: «БАБУШКА ТАМАРА», «БАБУШКА ГАЛЯ», «БАБУШКА ВАЛЯ».
Воспитательница прислала фото в родительский чат. Аня увидела первой.
Она сидела на кухне, смотрела на телефон. Потом встала, налила воды, выпила. Села обратно. Позвонила Тамаре.
— Приходи завтра. Лёшка рисунок принёс, покажет. И… вареников там давно не было. Он спрашивает.
Тамара на том конце что-то переспросила, и голос у неё поплыл. Аня быстро сказала:
— Ладно, всё, давай. До завтра.
***
Через пару месяцев, когда всё вошло в колею и тёти стали привычной частью расписания, Аня отправила три теста. Молча, никому не сказав. Димкину слюну — и Тамарину. Потом Галинину. Потом Валентинину.
Конверты пришли в один день. Вскрыла на кухне, пока Лёшка был в саду.
Совпадений не было. Ни с одной.
Аня сложила бумаги. Посидела. На холодильнике, прижатая магнитом, висела Лёшкина «семья» — та самая, со скотчем и тремя бабушками сбоку.
Она убрала конверты в дальний ящик комода. Под зимние вещи, куда никто никогда не лезет.
Вечером Димка пришёл с работы. Аня грела щи.
— Тамарины? — спросил он.
— Мои, — сказала Аня. — По её рецепту.
