— Лизонька, садись, поговорим, — папа отложил газету и похлопал ладонью по дивану рядом с собой.
Я насторожилась. Такой торжественный тон у него бывал только в особых случаях — когда двойку по математике находил в дневнике или когда объяснял, почему мама больше не вернется домой. Тогда мне было семь, сейчас шестнадцать, но интонацию я помнила отлично.
— Что случилось? — я плюхнулась на диван, поджав под себя ноги. Наша двушка в панельной девятиэтажке была крошечной, но уютной. Мы с папой за девять лет без мамы притерлись друг к другу, как две детали одного механизма.
— Лиза, я… — он замялся, потер ладонями колени. — Я встречаюсь с одной женщиной. Катей. Мы хотим пожениться.
Мир качнулся. Не рухнул — именно качнулся, как качели, на которых резко встал второй человек.
— Когда? — только и смогла выдавить я.
— Через месяц. В загсе, скромно. — Папа смотрел куда-то в сторону телевизора. — Ты ее полюбишь, Лизонька. Она добрая, умная…
— Сколько ей лет?
— Двадцать четыре.
Восемь лет разницы. Меньше, чем между ней и папой. Я встала и пошла к себе в комнату.
— Лиза!
— Я не против, пап. Просто… дай привыкнуть.
А что еще было сказать? Что за девять лет я так и не смирилась с отсутствием мамы?
Катю я увидела неделю спустя. Папа привел ее на ужин — «познакомиться поближе», как он выразился. Я представляла ее по-разному: то роковой красоткой с ярким макияжем, то стервой-карьеристкой, то глупенькой блондинкой.
Реальность оказалась… обычной. Среднего роста, каштановые волосы до плеч, серые глаза за очками, простое синее платье. Смущается больше меня.
— Лиза, очень приятно, — она протянула руку для рукопожатия. — Папа так много о тебе рассказывал.
Я вздрогнула. «Папа» — это про моего отца. А она говорит это так естественно, будто он уже и ее папа тоже.
— Взаимно, — буркнула я и пожала прохладную ладонь.
Ужин прошел в натянутой вежливости. Катя хвалила мои оладьи (я готовила с тринадцати лет), расспрашивала про школу, про планы на поступление. Отвечала на мои вопросы охотно: работает в начальной школе, любит читать, родители живут в Туле.
А папа… Господи, на папу было больно смотреть. Он светился. Буквально. Улыбался каждой ее фразе, подкладывал ей котлеты, глаза горели, как у мальчишки. Я не помнила его таким даже в те далекие времена, когда была жива мама.
После ее ухода мы молча мыли посуду.
— Ну как? — наконец спросил папа.
— Нормальная, — честно ответила я. — Просто странно все это.
Он кивнул:
— Понимаю. Но, Лиза… я так долго был один. Вернее, не один — с тобой. Но ты выросла, скоро сама уедешь учиться…
— Я никуда не уеду! — вырвалось у меня.
— Уедешь. И это правильно. А я… я устал от одиночества.
Я посмотрела на него — усталого, постаревшего, с ранней сединой на висках. Когда он успел так измениться? Или я просто не замечала?
Свадьба была действительно скромной — только мы втроем, свидетели и загс. Катя надела белое платье до колен, папа — свой единственный костюм. Я стояла в сторонке в новой юбке с блузкой и думала, что все это как-то нереально.
Но когда они поцеловались после «Совет да любовь!», а папа посмотрел на меня своими счастливыми глазами, что-то дрогнуло внутри. Может, и правда все будет хорошо?
Катя переехала к нам через неделю. С двумя чемоданами, коробкой книг и комнатным фикусом.
— Лиз, а можно я поставлю его на подоконник в кухне? — спросила она, держа в руках горшок.
— Конечно. Это же теперь и твой дом.
Она улыбнулась:
— Спасибо. Я постараюсь ничего не менять кардинально, хорошо? Мне нравится, как вы тут обустроились.
Первый месяц был сплошным хождением по краю пропасти. Катя старалась не мешать нашим с папой привычкам, я пыталась принять ее присутствие как данность. Получалось плохо у всех.
Она робко предлагала помочь с уборкой — я отвечала, что справляюсь сама. Я включала музыку погромче — она молча закрывала дверь своей комнаты. Мы были вежливы друг с другом и абсолютно чужие.
Папа метался между нами, пытаясь сгладить углы. Видела, как он уговаривает Катю потерпеть, как просит меня быть добрее. Его счастье потускнело, и от этого становилось совсем тошно.
Все изменилось из-за химии. Точнее, из-за моей полной неспособности понять органическую химию. Я сидела за столом в кухне, уставившись в учебник, и тихо ненавидела все эти формулы.
— Проблемы? — Катя заглянула через плечо.
— Контрольная завтра, а я ничего не понимаю, — пробормотала я.
— Покажи.
Она села рядом, взяла мой учебник. Полчаса объясняла спокойно и терпеливо. И — о чудо! — до меня начало доходить.
— Ты хорошо объясняешь, — сказала я, когда мы решили третью задачу подряд.
— Профессиональная деформация, — улыбнулась Катя. — Хочешь чай?
Мы сидели на кухне, пили чай с вареньем, и я впервые внимательно присмотрелась к ней. Без напряжения, без предубеждения.
— Катя, а почему ты… — начала я и осеклась.
— Что?
— Почему ты вышла за папу? То есть, вы же очень разные. По возрасту, по… всему.
Она помолчала, вертя в руках ложечку.
— А ты знаешь, как мы познакомились?
Я покачала головой.
— В больнице. Мою маму клали в кардиологию, твоего папу — с обострением язвы. Они лежали в соседних палатах. Я приходила к маме каждый день после работы, твой папа сидел рядом с мамой и читал ей вслух. — Катя улыбнулась. — Он читал «Евгения Онегина». По памяти. А когда забывал строчку, начинал сначала.
Я представила эту картину и невольно улыбнулась тоже.
— Мы разговорились в коридоре. Он рассказал про тебя, про то, как трудно быть одному с подростком. Но говорил с такой любовью, с такой гордостью… — Катя посмотрела на меня. — Я влюбилась не в красавца или ровесника. Я влюбилась в человека, который может любить по-настоящему. И подумала: если он так любит дочь, то сможет так же любить и жену.
— И ты не ошиблась?
— Не ошиблась. — Она потянулась за вареньем. — А ты боишься, что я отниму у тебя папу?
Вопрос прозвучал так просто, что я не успела соврать:
— Да.
— Лиза, любовь не делится — она умножается. Твой папа не стал любить тебя меньше из-за того, что полюбил меня. Проверь — спроси его.
Я спросила в тот же вечер. Папа сидел на диване, смотрел новости. Я устроилась рядом, как в детстве.
— Пап, а ты меня по-прежнему любишь?
Он удивленно посмотрел на меня:
— Что за вопрос? Конечно, люблю.
— Не меньше, чем раньше?
— Лизонька… — он обнял меня за плечи. — Ты самое дорогое, что у меня есть. Ты моя дочь, моя кровь, моя жизнь. И ничто этого не изменит.
— А Катя?
— Катя — другое. Я люблю ее по-другому. Понимаешь?
Я кивнула. Понимала.
— А она меня не раздражает?
Папа рассмеялся:
— Раздражаешь. Иногда. Как все подростки раздражают родителей. Но от этого я не перестаю тебя любить.
— Понятно, — я уткнулась ему в плечо. — Пап, а я Катю обижаю?
— Не обижаешь. Ты просто защищаешься. Но, Лизонька, от нее защищаться не надо. Она не враг.
Он был прав. Катя оказалась не врагом.
Она не пыталась заменить мне маму — слишком умная была для этого. Но стала… старшей сестрой, что ли. Помогала с уроками, давала советы по поводу нарядов, выслушивала мои проблемы с одноклассниками. А главное — не лезла туда, где ее не звали.
Когда я заболела гриппом, она сварила куриный бульон и принесла в комнату, но не играла в заботливую мамочку — просто поставила тарелку на тумбочку и ушла. Когда мне было грустно, могла молча посидеть рядом, но не приставала с расспросами.
А папа… папа расцвел окончательно. Стал веселее, моложе, энергичнее. По выходным мы теперь ездили на дачу втроем — Катя помогала с грядками, я возилась с цветами, папа чинил забор и пел под нос старые песни.
Перелом произошел зимой. Я готовилась к поступлению, нервничала, срывалась на близких. В один из таких дней, когда я особенно мерзко себя вела, Катя не выдержала.
— Лиза, хватит! — она захлопнула мой учебник. — Я понимаю, что ты переживаешь, но это не повод хамить!
— А тебе какое дело? — огрызнулась я. — Ты мне не мать!
— Не мать. Но я живу в этом доме, я член этой семьи, и я не обязана терпеть твое хамство!
Мы смотрели друг на друга — она красная от гнева, я от обиды. И вдруг я поняла: она права. Совершенно права.
— Извини, — сказала я. — Правда, извини. Я… я дура.
— Не дура. Просто устала. — Катя села на кровать рядом со мной. — Лиз, ты боишься не поступить?
— Боюсь. А если не поступлю, папа расстроится.
— Поступишь. А если нет — поступишь на следующий год. Мир не рухнет.
— Легко сказать.
— Знаешь, что мне сказал твой папа, когда я переживала из-за нашей свадьбы? — Катя улыбнулась. — «Главное — не результат, а то, как мы к нему идем. С любовью или со страхом».
— Мудрый у нас папа.
— Очень мудрый. И очень добрый. — Она помолчала. — Лиза, я хочу, чтобы ты знала: я никогда не буду соперничать с тобой за его любовь. Ты его дочь, я его жена. У нас разные роли.
— А у меня какая роль по отношению к тебе?
— Какую выберешь сама.
Я выбрала роль младшей сестры. Оказалось, это здорово — иметь старшую сестру. Кто-то, кто поймет тебя лучше, чем папа, но не будет читать лекции, как мама. Кто-то, с кем можно поговорить о том, о чем с папой неловко.
Весной я поступила в университет. В день объявления результатов мы сидели втроем на кухне, и папа светился так, что можно было электричество не включать.
— Горжусь вами обеими, — сказал он, обнимая нас за плечи. — Своими любимыми девочками.
Катя посмотрела на меня поверх его головы и подмигнула. Мы понимали друг друга без слов.
Сейчас, когда прошло почти три года, я удивляюсь своим тогдашним страхам. Катя не отняла у меня папу — она подарила нам семью. Настоящую, полную, где каждый знает свое место и не претендует на чужое.
А папино счастье… оно до сих пор светится в его глазах. И я знаю: это лучший подарок, который я могла получить. Счастливого папу. И старшую сестру в придачу.
Когда Катя сказала на днях, что ждет ребенка, я обрадовалась искренне. Будет у меня братик или сестричка. А у папы — еще один источник света в глазах.
Любовь правда не делится. Она умножается.
