Наташа резала лук и плакала. Удобно — можно не прятать лицо. Антон должен был вернуться к восьми, сейчас половина одиннадцатого, и на кухне горит только лампа над плитой.
Лук она уже дорезала, ссыпала в сковороду, но продолжала стоять с ножом. Слушала, как масло потрескивает, как за стенкой у соседки бубнит телевизор. Привычные звуки. Раньше к ним добавлялся шум воды — Антон первым делом лез в душ после смены. Теперь тишина.
Он позвонил в шесть: «Задержусь, на участке порыв, вода хлещет, бригада уже выехала, я должен быть». Наташа сказала «ладно» и положила трубку. Даже не уточнила, на каком участке. Какая разница.
Полгода назад она бы забеспокоилась, стала перезванивать, предлагать привезти термос с чаем — зимой так и делала, когда он действительно торчал на раскопках промёрзших труб. Полгода назад она ещё верила.
Всё началось с мелочей. Антон стал выходить из комнаты, когда звонил телефон. Раньше мог разговаривать при ней с кем угодно — с матерью, с напарником, с диспетчером, — голос не менялся, не понижался. А тут вдруг начал закрывать дверь в коридор и говорить полушёпотом. Наташа заметила, но промолчала. Подумала — может, неприятности на работе, не хочет грузить.
Потом появились задержки. Сначала раз в неделю, потом два, потом почти каждый день. Причины менялись, как погода: то авария, то проверка, то совещание затянулось. Наташа кивала.
Она даже составила мысленный список его отговорок и как-то ночью, лёжа без сна, поймала себя на том, что считает. Четырнадцать разных причин за два месяца. У человека, который десять лет ходил на одну и ту же работу и возвращался ровно в семь пятнадцать.
— Ты мог бы хотя бы врать однообразнее, — сказала она однажды за завтраком. — Я бы привыкла к одной версии и перестала замечать.
Антон посмотрел на неё поверх чашки.
— Ты о чём?
— О том, что у вас на участке столько аварий, что впору писать в газету. Стихийное бедствие районного масштаба. Трубы лопаются, кабели горят, насосы ломаются. Один ты и справляешься. Незаменимый.
Он поставил чашку. Медленно, аккуратно, точно по центру блюдца.
— Наташ, не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Доедай, опоздаешь.
Он ушёл. Дверь закрыл тихо, без хлопка. Раньше всегда хлопал — не со злости, просто привычка, дверь тяжёлая, пружина слабая. А тут тихо. Будто виноват.
Наташа убрала со стола, вымыла посуду и села на табуретку возле окна. За окном апрель путался в проводах, качался мокрый тополь. Она подумала: вот так и выглядит, наверное, момент, когда надо что-то решать. Не крик, не скандал — а мокрый тополь за окном и чистая чашка на сушилке.
Она могла бы проверить его телефон. Позвонить на работу, спросить, дежурил ли Антон в ночную смену четвёртого числа. Проследить за ним, как в дурном кино. Но от всех этих вариантов её тошнило физически.
Правда нашла её сама.
В субботу Наташа зашла в хозяйственный за губками для посуды. У кассы стояла Зоя — когда-то работали в одном отделе, потом Зоя ушла и устроилась туда же, где работал Антон. Разговорились. Зоя спросила про сына — Лёша второй год жил в Казани, учился. Наташа спросила, как дела, как на новом месте.
Зоя помялась. Поправила пакет с покупками, переложила из руки в руку.
— Наташ, я, может, не в своё дело лезу. Но ты мне всегда нравилась, и молчать уже тяжело. Ты ведь, наверное, сама догадываешься.
— О чём?
— Об Антоне. У него там… в общем, все знают. Девица из планового. Светлана. Лет двадцать восемь. Ходит за ним с тех пор, как его перевели на новую должность. А он и рад. Цветы ей таскает, в обед вместе уходят. Народ шепчется, но тебе никто не решался сказать.
Наташа стояла с пачкой губок в руке. Жёлтых, с зелёной абразивной полоской. Она смотрела на эту полоску и думала: почему я запоминаю это, зачем мне эта деталь, она же ничего не значит.
— Спасибо, Зоя, — сказала она ровным голосом. — Хорошо, что ты сказала.
Дома Наташа включила чайник, достала кружку, бросила пакетик, залила кипятком, села. Обычно пользовалась заварочным, рассыпным — но сейчас не было сил даже на это привычное действие.
Обида пришла не сразу. Сначала — что-то похожее на облегчение: ну вот, теперь понятно. Не аварии, не проверки, не совещания. Светлана из планового. Всё просто.
Потом накрыло. Она вспомнила контейнер с рисом и котлетой, который собирала ему каждое утро. Замоченные рукава его рабочей формы — вечно пачкался. Вечера, когда сидела одна перед телевизором и уговаривала себя: устаёт человек, работа тяжёлая, не придумывай.
Не придумывала. Оказалось — всё было по-настоящему.
Антон пришёл в тот вечер раньше обычного. Даже подозрительно рано — без четверти восемь. Снял куртку, прошёл на кухню, сел напротив.
— Оль… то есть, Наташ, — он запнулся. — Ужинать будем?
Она посмотрела на него. Он назвал её чужим именем. Поправился мгновенно, но она услышала. Оль. Не Наташ — Оль.
Внутри что-то сдвинулось. Тихо, но окончательно. Как мебель в пустой квартире, когда уже вынесли всё нужное.
— Антон, — сказала она. — Я знаю про Светлану.
Он не дёрнулся. Просто замер, как замирают, когда ступенька оказывается ниже, чем ожидал.
— Кто тебе наговорил?
— Неважно кто. Мне не нужны доказательства и подробности тоже не нужны. Я не буду рыться в твоём телефоне, караулить у проходной, устраивать сцены. Мне хватит одного.
— Чего?
— Ты только что назвал меня Олей.
Он открыл рот и закрыл. Потёр переносицу — привычный жест, когда не знает, что сказать. Будто очки поправляет, хотя очков не носит.
— Наташа, это случайно, я просто…
— Я не про имя, Антон. Я про полгода вранья. Про аварии, которых не было. Вечерние дежурства, ночные вызовы. Ты даже не заметил, что я перестала спрашивать. Два месяца молчу — а тебе всё равно. Тебе настолько всё равно, что ты не замечаешь тишину.
Он смотрел в стол.
— Я не хотел тебя обидеть.
— А чего ты хотел? Чтобы я дальше стирала твои рубашки, пока ты от неё возвращаешься? Грела ужин и делала вид, что верю? Я делала. Полгода. Хватит.
Антон молчал. На плите остывала сковорода с луком. За стеной соседка переключила канал — пошли позывные ночных новостей.
— Наташ, давай не будем рубить сплеча. Мы двадцать лет вместе. Лёша…
— Лёша в Казани. Он взрослый, разберётся. А я не могу жить с человеком, который каждый вечер репетирует передо мной спектакль. Мне сорок четыре года, Антон. У меня нет времени на чужой театр.
Она встала, выключила плиту, переложила лук в контейнер, убрала в холодильник. Руки двигались сами — двадцать лет привычек не выключишь кнопкой.
— Я подам документы в понедельник, — сказала она, не оборачиваясь. — Можешь пока оставаться. Спи в зале.
Он ушёл в комнату. Дверь опять закрыл тихо.
Наташа постояла у раковины. В тёмном окне отражалось её лицо — размытое, нечёткое, будто не она. Надо завтра позвонить маме. И купить нормальный чай, рассыпной.
Из зала не доносилось ни звука.
