— Куда ты пойдешь, Нина? Он же тебя на порог не пустит. — Пустит. Там павильон открытый. Прямо на строительном рынке. — Унизит ведь. При людях с землей смешает. — Пусть смешивает. У мамы пролежни пошли.
Осенний вечер обрушился на город холодным затяжным ливнем. Нина сидела в кресле, поджав под себя ноги, и слушала, как капли монотонно барабанят по жестяному карнизу. На коленях лежал раскрытый ноутбук — она сводила квартальный отчет, но цифры уже час как расплывались перед глазами.
Валентина Андреевна не любила ноябрь. В ноябре темнело рано, суставы крутило на погоду, а дачный поселок вымирал, оставляя ее один на один с тишиной и старым, но теплым домом из бруса. Она как раз заканчивала укрывать розы лапником, когда у калитки взвизгнули тормоза.
Лена вернулась домой, когда стрелки показывали половину девятого. Ноги гудели так, что каждый шаг отдавался в затылке тупой болью. Лифта в пятиэтажке не было, и третий этаж показался Эверестом. Она открыла дверь, готовая к привычной картине: гора кроссовок
— Оль, ты это видела? Сообщение от Светки прилетело в половине восьмого утра. Следом — ссылка. Оля ткнула в неё, ещё толком не проснувшись, и телефон открыл страницу бывшего мужа. «Два года назад у меня украли сына.
Максим Соловьёв резко встал из-за стола, его голос прозвучал холодно и требовательно в тишине судебного зала: — Настаиваю на полном лишении её материнских прав! Моя супруга совершенно не способна заботиться о ребёнке.
Дверной звонок застал Инну за глажкой рубашки Алексея. Она машинально провела утюгом по воротничку, прежде чем пойти открывать — привычка доводить начатое до конца въелась намертво после полутора лет терапии. В глазок было не разглядеть — кто-то прислонился к двери. Инна накинула цепочку. — Кто там?