Глава 1. Чужой телефон
Дождь молотил по чёрным зонтам, скатывался по лакированной крышке гроба, срывался с белых роз на рыхлую землю. Марина стояла не шевелясь и смотрела, как комья глины летят вниз — туда, где лежит её муж.
Восемь лет. Восемь лет она просыпалась рядом с этим человеком. Варила ему кофе — две ложки сахара, чуть-чуть молока. Гладила рубашки. Планировала отпуск, который они вечно откладывали на потом. Восемь лет она выстраивала жизнь — а та взяла и рассыпалась в три часа ночи, когда позвонили из полиции.
«Лобовое столкновение. Мокрая дорога. Не справился с управлением. Смерть наступила мгновенно».
Мгновенно. Будто это слово должно было принести облегчение.
— Мариночка, — Валентина Егоровна коснулась её локтя, — пойдём, поминки ждут…
Свекровь за три дня словно усохла. Щёки провалились, глаза — как тёмные колодцы, пальцы подрагивают. Она похоронила единственного сына.
— Сейчас, — Марина мягко высвободила руку. — Я вас догоню.
Люди тянулись к кладбищенским воротам — тёмные силуэты на сером апрельском небе. Костины коллеги, общие знакомые, какие-то дальние родственники. Все произносили положенные слова, все смотрели одинаково — с тем особым сочувствием, от которого хочется отвернуться. «Такой молодой». «Какое горе». «Держись».
Марина не плакала. Три дня — и ни слезинки. Что-то внутри застыло, окаменело, никак не могло поверить.
— Как ты? — Вика подошла и встала рядом. Сестра примчалась из Краснодара в тот же день. Бросила мужа, детей, работу — и примчалась.
— Понятия не имею.
— Дурацкий вопрос, знаю. Прости.
Могильщики принялись закапывать яму. Лопаты мерно вгрызались в землю, глина шлёпала о дерево — глухо, безразлично.
— Поехали, — Вика подхватила её под локоть. — Нельзя тебе тут торчать. Ты вся насквозь мокрая.
Марина опустила глаза на свои руки. И правда — пальцы синеватые, по рукавам чёрного пальто бегут струйки. Она даже не заметила, когда выронила зонт.
***
Поминки слились в один мутный поток. Лица, стопки, тарелки с салатами, чьи-то речи. «Хороший был мужик». «Надёжный». «Всегда выручит». Марина сидела во главе стола и кивала. Кивала. Кивала. А внутри — гулкая, звенящая пустота.
К девяти разошлись последние гости. Валентина Егоровна осталась ночевать — сил добираться до своих Мытищ у неё не было.
— Я уложу её в гостевой, — сказала Вика, уводя свекровь. — А ты ложись. Посуду я сама.
Марина кивнула и побрела в спальню. В их спальню. Его сторона кровати — пустая. Подушка — нетронутая. На тумбочке валяется недочитанная книга с закладкой из кофейного чека. И очки для чтения, которые он надевал тайком — стеснялся почему-то.
Она опустилась на край постели, провела ладонью по его подушке. Наволочка ещё пахла — тот древесный одеколон, который она подарила на прошлый Новый год.
Телефон.
Мысль вспыхнула ниоткуда. Его телефон. Отдали вместе с вещами из машины. Разбитый, но рабочий. Она сама сунула его в комод, даже не взглянув.
Зачем ей его телефон? Пароль она знала — дата свадьбы, 1708. Семнадцатое августа.
Просто… захотелось полистать фотографии. Их общие снимки. Последние сообщения — что-то там про молоко, кажется, он просил купить молока.
Марина выдвинула ящик. Телефон лежал экраном вниз. Через дисплей змеилась трещина, но подсветка горела. Она набрала пароль.
Мессенджеры. Почта. Галерея.
Сообщения.
Она не собиралась лезть в его переписку. Честное слово, не собиралась. Но палец сам ткнул в иконку — и на экране всплыл последний диалог.
«Солнышко».
Контакт так и назывался — «Солнышко». С сердечком.
Марина нахмурилась. В его телефоне она никаким «Солнышком» не значилась. Просто «Марина». Или «Жена» — он записал её так ещё до свадьбы и так и не удосужился поменять.
Последнее сообщение — в ту ночь. 23:47. За два часа до аварии.
«Еду, малышка. Соскучился страшно. Жди».
И ответ:
«Жду. Только осторожнее, там дождь льёт. ❤️»
Пальцы онемели. В ушах зашумело. Комната качнулась, поплыла куда-то в сторону.
Марина пролистала вверх.
«Люблю тебя». «Ты моя единственная». «Скоро всё изменится, клянусь». «Я ей скажу. Вот пройдут праздники — и скажу».
И фотографии. Костя — улыбается, светится, чужой какой-то. Рядом женщина. Молодая. Тёмные волосы. Большие карие глаза, ямочки на щеках.
И ещё снимки. Она же, в профиль. Рука на животе.
На большом, округлившемся животе.
Телефон выскользнул из пальцев. Экран хрустнул, но Марине было уже всё равно.
Восемь лет. Восемь лет она не могла забеременеть. Три протокола ЭКО. Гормоны, инъекции, ожидание, слёзы. Он сжимал её руку и говорил: «Ничего, прорвёмся». «Нам и вдвоём хорошо». «Ты для меня — весь мир».
А сам уходил к другой. К той, которая могла дать ему то, чего не могла она.
Скрипнула дверь.
— Мариш, ты чего в темноте? — Вика щёлкнула выключателем.
Марина сидела на полу. Когда успела сползти с кровати — не помнила. Телефон валялся рядом, экран всё ещё тускло светился.
— Господи, да что случилось?! — Вика кинулась к ней, присела на корточки. — На тебе лица нет! Плохо? «Скорую» вызвать?
Марина разомкнула губы, но вместо слов вырвался странный звук — не то смех, не то всхлип.
— Он… — она ткнула пальцем в телефон. — Посмотри сама.
Вика подняла аппарат. Несколько секунд разглядывала экран. Лицо её менялось — недоумение, потом ужас, потом холодная ярость.
— Тварь, — выдохнула она. — Ну и тварь.
— Она беременна, — Марина услышала собственный голос словно со стороны. — Видишь фото? Беременна.
— Вижу.
— Он к ней ехал. Той ночью. Сказал — командировка срочная. А сам — к ней.
Вика отложила телефон. Обняла сестру, прижала к себе крепко.
— Дыши. Просто дыши.
И тут Марину наконец прорвало. Слёзы хлынули — горячие, злые, бесконечные. Она рыдала и не могла остановиться, и всё, что было заморожено внутри, вдруг выплеснулось наружу разом — боль, горе, предательство, и любовь, которая никуда не делась, и ненависть, которая только-только начинала разгораться.
— Я её найду, — Марина вцепилась в сестру. — Слышишь? Найду эту дрянь и…
— И что? — Вика отстранилась, заглянула ей в глаза. — Что ты ей скажешь?
Марина не знала. Она вообще больше ничего не знала.
Одно только понимала отчётливо: её прежняя жизнь — понятная, правильная, ещё сегодня утром такая прочная — больше не существует.
Только осколки.
***
К полуночи телефон сел. Марина так и не выпустила его из рук — листала переписку, вглядывалась в фотографии, отматывала назад, перечитывала снова.
Два года. Их роману было два года.
Её звали Соня. Софья Мельникова. Двадцать восемь лет. Работает администратором в фитнес-клубе «Форма» на Бауманской. Живёт на съёмной квартире в Измайлово.
Всё это Марина выудила из переписки. Костя писал этой женщине «спокойной ночи, Сонечка моя» и «доброго утра, солнышко». Называл «малышкой». Кидал мемы и песни. Бронировал столики в ресторанах и номера в отелях.
Два года.
Два года он целовал Марину перед сном, занимался с ней любовью, обсуждал, какую плитку положить на кухне, — а сам строил параллельную жизнь. С другой. С ребёнком, которого Марина не смогла ему родить.
— Тебе надо поспать, — Вика сидела рядом на кровати и никуда не уходила.
— Не получится.
— Хоть попробуй.
— Ты не понимаешь, — Марина уставилась в тёмный потолок. — Я его любила. До сих пор… не знаю. Я даже не понимаю, кого похоронила. Того человека, которого знала, — его больше нет. А тот, кто был на самом деле… Я его вообще не знала. Совсем.
Вика помолчала.
— Что собираешься делать?
— Понятия не имею.
— А свекровь?..
— Нет, — Марина повернула голову. — Ей — ни слова. Она этого не переживёт.
— Согласна.
Тишина. За окном всё тот же дождь, только притих. Город отходил ко сну — равнодушный, как всегда, к чужой беде.
— Хочу её увидеть, — сказала Марина.
— Кого? Эту?..
— Соню. Хочу посмотреть ей в глаза.
— Зачем?
Марина промолчала. Она и сама толком не понимала. Но именно это желание — увидеть, понять, спросить — было единственным, что не давало ей рухнуть в чёрную яму, которая разверзлась где-то внутри.
Завтра. Завтра она поедет на Бауманскую. В фитнес-клуб «Форма».
А там видно будет.
