— Мам, ну ты посмотри, а! — Катя швырнула на клеенку белый прямоугольный конверт.
Тисненые золотые кольца на плотной бумаге скользнули по столешнице и уперлись в край блюдца с мукой. Я как раз лепила пельмени. Тесто получилось удачное, эластичное, к рукам не липло. Я аккуратно защипнула края очередного кружочка, положила готовый пельмень на присыпанную мукой деревянную доску и только потом вытерла руки о фартук.
— Смотрю, — я придвинула конверт к себе. — Красивый. С лебедями.
— Ты внутрь загляни! — Катя нервно дернула плечом и плюхнулась на табуретку.
Табуретка у нас старая, еще с советских времен, деревянная и крепкая, но если на нее вот так с размаху садиться, она недовольно скрипит. Катя подперла подбородок кулаком и уставилась на меня расширенными от возмущения глазами.
Я взяла конверт, открыла клапан. Внутри лежали пять новеньких, хрустящих купюр по пять тысяч рублей. Двадцать пять тысяч. Я аккуратно сложила их обратно, закрыла конверт и подвинула его обратно к дочери.
— Хорошие деньги, — спокойно сказала я, беря скалку и раскатывая следующий кусок теста. — На дороге не валяются. Вам с Вадимом на путевку в санаторий хватит, если добавить то, что крестный подарит. Или на хороший холодильник, если решите технику обновлять.
Катя аж задохнулась. Она вскочила с табуретки, прошлась по тесной кухне — от плиты до окна и обратно.
— Холодильник?! Мама, ты издеваешься? Вадима родители — не пенсионеры из глубинки! У Петра Ильича своя фирма по установке окон. Тамара Николаевна каждый сезон в Турцию летает. У них дом за городом, кирпичный, в два этажа, с баней и бильярдной. Они на прошлый Новый год Вадиму часы за семьдесят тысяч подарили! А единственному сыну на свадьбу — двадцать пять?
— А ты их доходы не калькулируй, — я методично вырезала кружки из раскатанного пласта теста обычным граненым стаканом. — Чужой карман — потемки. То, что у Петра Ильича фирма, не означает, что у него под кроватью мешки с золотом стоят. У него кредиты могут быть, налоги, зарплаты рабочим. А Тамара в Турцию за свои кровные летает, имеет полное право.
— Они же обещали с жильем помочь! — Катя снова села, на этот раз осторожнее. — Мы же обсуждали. Мы думали, они нам хотя бы половину первоначального взноса дадут на квартиру. Вадим говорил, что отец намекал на серьезный подарок. А тут… двадцать пять тысяч. Это же насмешка. Это подачка! Мы теперь вообще… — она осеклась.
Я отложила стакан и посмотрела на дочь.
— Знаешь, Катерина, — я зачерпнула чайной ложкой мясной фарш, — подачка — это когда тебе милостыню дают из жалости. А это — подарок от родителей на вашу свадьбу. И дарят они ровно столько, сколько сочли нужным или возможным отдать. И не твое дело их судить.
— Да как не судить-то?! — вспыхнула Катя. — Мои подруги замуж выходили — так Ирке свекры машину подарили, пусть подержанную, но иномарку. Свете родители мужа квартиру отдали свою старую, а сами на дачу переехали. А мы? Мы будем по съемным углам мыкаться, потому что его родители зажали деньги для родного сына!
Я молча долепила ряд пельменей. Ритмичная, монотонная работа успокаивает и дает время подумать. Катя сидела, надувшись, и теребила край скатерти. В ее возрасте кажется, что мир должен вертеться вокруг твоих планов. Свадьба — значит, все должны вывернуться наизнанку, но обеспечить молодым старт.
— Ты Ирку со Светой не приплетай, — сказала я, отправляя доску в морозилку. — У каждой семьи свой устав. Свете квартиру отдали, да. Только ты забыла рассказать, как Светина свекровь к ним ключом своим открывает дверь по утрам и проверяет, помыта ли посуда. Света мне твоей крестной жаловалась, что воет от этой квартиры. А Иркина иномарка в ремонте больше стоит, чем ездит.
Катя фыркнула, но возражать не стала.
— Вы с Вадимом взрослые люди, — продолжила я, вытирая стол влажной тряпкой. — Работаете оба. Решили семью создавать. Семья — это не только белое платье, фата, крики «горько» и сбор дани с родственников. Семья — это когда вы сами несете ответственность за свою жизнь. За свои метры, за свои кастрюли, за свои проблемы.
— Мам, ну мы же не просим их нас содержать! — голос Кати дрогнул, в нем послышалась обида. — Мы просто рассчитывали на помощь. Сейчас без помощи молодым квартиру не купить. Ты посмотри на цены. Ипотека — это кабала на двадцать лет. Мы же всю молодость будем на банк работать. Мы никуда не съездим, ничего не увидим.
— Ох, бедные вы, несчастные, — я присела напротив нее. — На банк они будут работать. А мы с твоим отцом на кого работали, когда поженились? На дядю чужого.
Я посмотрела на окно. За стеклом шумел наш район, сигналили машины, спешили люди.
— Когда мы с твоим отцом расписались, нам никто не дарил конвертов с тысячами, — тихо сказала я. — У моей мамы, твоей бабушки Нины, пенсия была копеечная. Отец твой из многодетной семьи, там еще троих младших поднимать надо было. Мы расписались в ЗАГСе во вторник, в обеденный перерыв. Я была в шерстяном костюме, который мне тетка перешила из своего старого пальто, а отец в единственном пиджаке. Вечером купили торт «Сказка», бутылку шампанского, посидели на кухне в общежитии — вот и вся свадьба.
Катя слушала молча. Она знала эту историю, но сейчас, на пороге собственной свадьбы, она звучала для нее по-новому.
— Мы сняли комнату у глуховатой старушки на окраине, — я усмехнулась своим воспоминаниям. — Из мебели у нас был только диван с выпирающими пружинами и табуретка. Отец притащил с завода деревянный ящик из-под какого-то оборудования, мы его газетами оклеили — получился стол. И ничего, жили. Радовались. Когда первую зарплату получили, купили сковородку чугунную и чайник со свистком. Я этот чайник намывала каждый день, он у меня блестел как зеркало.
— Ну, то было другое время, — буркнула Катя. — Тогда все так жили.
— Время всегда одинаковое. Люди разные. Мы работали в две смены. Отец брал подработки. Мы копили каждую копейку. Я помню, как мы первый наш телевизор купили — пузатый такой, тяжеленный. Отец его на спине тащил на пятый этаж. Мы его включили, а там помехи сплошные, антенну надо было мастерить из проволоки. Но мы сидели перед этим экраном и были счастливы. Потому что это было наше. Сами заработали. Сами купили.
Я потянулась и включила газ под большой кастрюлей с водой. Пора было варить пельмени к ужину.
— И на квартиру мы свою сами заработали. Да, не сразу. Да, отказывали себе во многом. В отпуск не на море ездили, а к свекрови в деревню, картошку полоть. Но зато мы знали цену всему, что у нас есть. И никто нам не мог попрекнуть, что мы на чужом горбу в рай въехали.
Катя упрямо смотрела в стол. Конверт с золотыми кольцами лежал между нами как граница двух миров.
— Ты пойми одну вещь, — я насыпала соль в закипающую воду. — Когда тебе дают все готовое, оно не ценится. Квартира, купленная родителями — это квартира родителей, в которой вам разрешили пожить. Вы там всегда будете на птичьих правах. Сделаете ремонт не по вкусу Тамары Николаевны — она вам выскажет. Купите не те шторы — она губы подожмет. А ипотека… Да, это долг. Да, это тяжело. Но это ваше совместное дело. Это цель, которая вас с Вадимом сплотит.
Вода в кастрюле забурлила, пошел густой пар. Я начала аккуратно опускать туда пельмени, помешивая шумовкой, чтобы не прилипли ко дну.
— Ипотека дисциплинирует. Она учит планировать бюджет, отличать нужные траты от сиюминутных хотелок. Вы научитесь договариваться, где сэкономить, а где можно и побаловать себя. Вы будете вместе выбирать обои в свою первую квартиру, сами клеить их ночами, ругаться из-за кривых стыков, а потом мириться, сидя на полу среди обрезков бумаги и поедая пиццу из коробки. И эта криво поклеенная стена будет для вас самой дорогой на свете.
Я вытащила один пельмень на пробу. Подула, откусила. Отлично сварились.
— А конверт… — я кивнула на белый прямоугольник. — Скажите спасибо Петру Ильичу и Тамаре. Они вырастили хорошего парня. Вадим работящий, непьющий, тебя любит. Это самый главный их подарок. А эти двадцать пять тысяч отложите. Начнете копить на первый взнос. С чего-то надо начинать.
Катя вздохнула, провела пальцем по золотому тиснению на конверте.
— Вадим расстроится, — тихо сказала она. — Он правда верил, что отец даст больше. Он ему на фирме помогал все выходные в прошлом месяце.
— Расстроится — переживет, — отрезала я, выкладывая пельмени в большую глубокую тарелку и бросая сверху приличный кусок сливочного масла. — Мужику полезно иногда розовые очки снимать. Пусть привыкает рассчитывать только на себя. Ты ему только не вздумай пилить за родителей. Не накручивай. Скажи: спасибо твоим, отличное начало для нашего фонда. И все. Тему закрыли.
Я поставила тарелку перед дочерью, пододвинула сметану.
— Ешь давай. Остынут.
Катя взяла вилку, подцепила пельмень, макнула в сметану. Ела медленно, задумчиво. Я налила нам обеим чай.
В прихожей щелкнул замок. Пришел с работы муж. Он долго топтался у порога, снимая ботинки, потом заглянул в кухню.
— О, пельмени! — он потер руки. — Катюха, привет. Вадим где?
— Привет, пап. Вадим за костюмом поехал, в ателье подшивали, — ответила Катя, и голос у нее был уже спокойный, без прежней звенящей обиды.
Отец пошел мыть руки, а Катя вдруг подвинула конверт ко мне.
— Мам, спрячь пока у себя. А то я транжира, знаю себя. Точно в какой-нибудь салон спущу на радостях, что появились свободные деньги. Пусть лежат.
Я улыбнулась и убрала конверт в шкафчик за банку с крупой.
— Правильно. Деньги счет любят и тишину. Доложите еще со своих зарплат, откроете вклад. Идите в банк, узнавайте условия. Там сейчас программы есть для молодых семей. Покрутитесь, ничего страшного.
Отец вернулся на кухню, сел за стол. Я наложила ему полную тарелку. Он сразу начал есть с аппетитом, прихлебывая горячий чай.
— Чего обсуждаете? — спросил он с набитым ртом.
— Да так, — Катя улыбнулась. — Планы на будущее строим. Обои выбираем.
— Обои — дело хорошее, — кивнул отец. — Только вы моющиеся берите на кухню. Практичнее.
Я посмотрела на дочь. Плечи у нее расслабились, на щеках появился румянец от горячей еды и чая. Обида ушла, уступив место какому-то новому, взрослому пониманию. Она доела последний пельмень, выпила чай, отодвинула чашку.
— Ладно, поеду я, — она встала. — Вадим, наверное, уже забрал костюм, ждет меня. Надо еще в магазин заехать, продукты на вечер купить.
— Поезжай, — я кивнула.
Катя оделась в прихожей, обула свои легкие туфли. Уже взявшись за ручку двери, она обернулась.
— Мам…
— Чего тебе?
— А тот чайник со свистком… Он у вас сохранился?
— А то как же, — я усмехнулась. — На даче стоит. Свистит так, что соседские собаки прячутся.
Катя рассмеялась.
— Отлично. Я его у вас экспроприирую, когда переедем. На удачу.
Дверь за ней закрылась. Я вернулась на кухню. Муж доедал свою порцию, довольно жмурясь. За окном стемнело, зажглись фонари. Жизнь шла своим чередом. Своим правильным, нормальным чередом, где за каждым рублем стоит труд, а за каждым решением — ответственность. И я была спокойна. Они справятся. Обязательно справятся.
