— Тётя Клава, это я, Серёжа! Откройте! — парень колотил в дверь уже минут пять. — Тётя Клава! Наконец за дверью послышались шаркающие шаги. — Кто там ломится-то? Сейчас, сейчас… Замок заедает что-то. Дверь приоткрылась, и в щель показалось лицо — морщинистое, как печёное яблоко. — Серёженька?
Валентина помешивала суп медленными, почти гипнотическими движениями. В последнее время она часто ловила себя на том, что её руки выполняют привычную работу, а сознание словно отделяется, уплывает куда-то в сторону. Вот и сейчас — тело здесь, на кухне, а мысли…
— Знаешь, я вчера твоего Петю видела. У магазина стоял, с какой-то молоденькой разговаривал, — Вера как бы между прочим бросила эти слова, разливая чай по чашкам. Нина подняла голову от вязания: — И что?
Это реальная история. Клянусь здоровьем своей тёщи! Хотя… учитывая, как она питается, клятва так себе получается. В общем, звонит мне на днях кум Николай. Голос такой загробный, как у покойника, который воскрес и обнаружил, что пенсию не проиндексировали. — Братан, — хрипит он в трубку, — спасай!
А вы знаете, почему в шахматах рокировку придумали? Чтобы короля спрятать! От опасности! А в жизни? В жизни рокировку родственники делают, чтобы квартиру отжать! Я вам расскажу одну историю — вы обалдеете!
Алина спрятала эскизы в сумку. Быстро, воровато — как прячут любовные письма. Молния заела на середине, и она дернула сильнее. Что-то треснуло. — Сломала? — Зоя Павловна подняла голову от своей вечной юбки. Третий день подгоняла подол для Марьи Ивановны. — Нет, вроде…
– Что орешь-то? Роди сначала, потом ори! – Клавдия Семеновна выжимала половую тряпку в ведро, и мыльная вода с розовыми разводами крови стекала по её жилистым рукам. Крик из седьмой палаты резанул по ушам – молодой, срывающийся. Первородка, стало быть. Они всегда орут громче всех. – Мама!
